Политический клуб имени М. Горького

Отделение общественного движения "Суть времени" в ЮЗАО г. Москвы

Pax Romana. От республики к империи.

Патриции и плебеи. Часть II (2)

  1. Аппий Клавдий
  2. Удаление на Священную гору
  3. Народный трибунат
  4. Плебесцит
  5. Политическое значение народного трибуната
  6. Гай Марций Кориолан
  7. Публилиев закон
  8. Спурий Кассий и проект земельной реформы
  9. Децимвиры
  10. Законы двенадцати таблиц
  11. Падение децемвиров
  12. Результаты децемверальной революции

  

             Аппий Клавдий

            Еще до того, как Тарквиний Гордый был разбит у Регилльского озера, над Римом нависла угроза войны с сабинянами. Война казалась неизбежной, однако тут в стане самих сабинян возникли разногласия. Среди влиятельных и знатных людей пошли разговоры о том, что борьба с римлянами не принесет благоденствия сабинским землям, и первым среди поборников мира был некий Атт Клавз, человек богатый и красноречивый. Сторонники немедленной войны осыпали Атта Клавза градом обвинений: дескать, он втайне желает возвышения Рима и порабощения собственного отечества. Такие речи находили у толпы глубокий отклик, и Атт Клавз, видя, что законными средствами ему не оправдаться, с многочисленными своими друзьями и родственниками поднял мятеж, тем самым помешав начать войну в назначенный срок.

            За раздором в сабинских землях внимательно следил консул Валерий Публикола. Зная, что для Рима будет выгодно поддержать мятеж Атта Клавза, консул отправил к нему тайком вестника. Тот намекнул сабинянину что Рим всегда принимал достойных людей, которым их собственное отечество отплатило неблагодарностью за добродетели. Тщательно взвесив все, Атт Клавз принял решение переселиться в Рим и увел за собой пять тысяч человек, верных ему и его убеждениям.

            Консул Пубпикола ожидал сабинян с нетерпением и принял Клавза с таким радушием, что большего нельзя было и желать. Сабиняне немедленно введены были в состав государства, образовав  отдельную трибу, каждой семье консул выделил по два югера земли у реки Аниене, то есть столько, сколько можно было вспахать за два дня парой волов. Самому Атту Клавзу Публикола дал двадцать пять югеров и внес в списки сенаторов. Став сенатором, сабинянин изменил имя на римский лад и стал зваться Аппием Клавдием. Сам он и ближайшие его потомки сыграли едва ли не главную роль в государственных делах Рима, а род их достиг небывалого могущества и сделался одним из самых влиятельных, в будущем выходцы из рода Клавдиев провозглашены были римскими императорами.

 

            Удаление на Священную гору

            Возникшая вражда между богачами и бедняками отнюдь не совпадала с враждой между знатными родами и плебеями. Если патриции и были в огромном большинстве щедро наделены землей, зато и между плебеями было немало богатых и знатных семейств; а так как сенат, уже в ту пору, вероятно, состоявший большею частью из плебеев, взял в свои руки высшее управление финансами, устранив патрицианских должностных лиц, то понятно, что все экономические выгоды, ради которых употреблялись во зло политические привилегии знати, шли в пользу всех богатых вообще; таким образом, давивший простолюдина гнет становился еще более невыносимым оттого, что самые даровитые и самые способные к сопротивлению люди из класса угнетенных, поступая в сенат, переходили в класс угнетателей. Но вследствие того и политическое положение аристократии сделалось непрочным. Если бы она полностью уравняла в правах самых богатых и самых знатных плебеев, например присоединив к вступлению в сенат приобретение патрициата, то патриции и плебеи еще долго безнаказанно могли бы вместе управлять и спекулировать. Но не случилось ни того, ни другого: бездушие и близорукость — эти отличительные и неотъемлемые привилегии всякого настоящего юнкерства — не изменили себе и в Риме: они истерзали могущественную общину в бесплодной, бесцельной и бесславной борьбе.

 

            Однако первый кризис был вызван не теми, кто страдал от сословной неравноправности, а терпевшим нужду крестьянством. Летописи в своем исправленном виде относят политическую революцию к 244 г. [510 г.], а социальную к 259 и 260 гг. [495 и 494 гг.]; во всяком случае эти перевороты, как кажется, быстро следовали один за другим, но промежуток между ними был, вероятно, более длительным. Строгое применение долгового законодательства, как гласит рассказ, возбудило раздражение среди всего крестьянства:

 

«Плебеи говорили, что вне Рима они сражаются за римскую свободу, а в самом Риме подвергаются угнетению собственными согражданами, что на войне они чувствуют себя в большей безопасности, чем в мирное время, среди врагов им лучше, чем среди соотечественников. Однажды на форум приковылял старик в бедной рваной одежде, истощенный и покрытый шрамами.

Многие узнали старика — это был заслуженный воин, не раз проявлявший храбрость в боях и не щадивший ни жизни, ни здоровья. Старик рассказал, что, пока он воевал с сабинами, враг опустошил его поле, разграбил дом, и он лишился всего своего имущества. Когда же он вернулся домой, с него потребовали уплату военного налога, который он, конечно же, не мог заплатить, и долг его все время рос из-за нарастающих процентов. Тогда у него отняли отцовское поле, и так разоренное врагами, а потом и самого его увели в рабство и бросили в застенок. Старик показал присутствующим свою спину, покрытую рубцами не от прежних боевых ран, а от следов бича. Рассказ старика вызвал возмущение собравшихся. Толпа вокруг него стала быстро расти. Уже форум не смог вместить всех возмущенных плебеев. Из долговых тюрем вырвались заключенные в них должники, некоторые даже были в оковах. Город находился на грани мятежа4

 

            Консулами в то время были Публий Сервилий и Аппий Клавдий, люди совершенно разные по характеру. Сервилий — более мягкий и готовый на различные уступки ради сохранения спокойствия.

Клавдий же, как и другие представители его рода, — резкий, неуступчивый, высокомерный и склонный к самым решительным мерам. Но сейчас оба консула были заодно и действовали вместе, пытаясь успокоить народ. Их окружила толпа плебеев, где одни показывали свои раны, другие — оковы, и все требовали созыва сената, чтобы тот в присутствии собравшихся немедленно принял все необходимые меры. Большинство сенаторов испугались и отказались прийти на заседание. Это еще больше возмутило плебеев. Клавдий предлагал немедленно арестовать нескольких зачинщиков и тем самым восстановить порядок. Сервилий старался уговорить народ успокоиться.»

 

Узнав о волнениях в Риме, некоторые его соседи решили воспользоваться беспорядками и начать с Римом войну. Когда в 259 г. [495 г.] был сделан призыв к оружию ввиду предстоявших опасностей войны, военнообязанные отказались повиноваться. Затем, когда консул Публий Сервилий временно отменил обязательную силу долговых законов, приказав выпустить на свободу арестованных должников и прекратить дальнейшие аресты, крестьяне явились на призыв и помогли одержать победу. Но по возвращении с поля битвы домой они убедились, что с заключением мира, за который они сражались, их ожидают прежняя тюрьма и прежние оковы; второй консул Аппий Клавдий стал с неумолимой строгостью применять долговые законы, а его коллега не посмел этому воспротивиться, несмотря на то, что его прежние солдаты взывали к нему о помощи.

 

            Ситуация становилась все более напряженной. Плебеи осмелели настолько, что начали вырывать из рук стражников тех должников, которых вели в темницу. Раздавались ясные угрозы в адрес кредиторов. В такой смутной обстановке закончился консульский год Сервилия и Клавдия. Новые консулы Тит Вергиний и Тит Ветузий, как и их предшественники, не могли справиться с создавшимся положением. Плебеи начали собираться на сходки и сами обсуждать свои дела. Это пугало сенаторов. Когда в следующем году война вновь возобновилась, приказания консулов уже оказались бессильными, ибо никто из плебеев не откликался на свое имя для внесения его в воинские списки. Даже если консулы выкликали тех, кто явно стоял рядом, названные не отвечали, а когда их пытались привести на сборный пункт силой, немедленно вмешивались окружающие и не давали взять такого человека. Крестьяне подчинились только приказам назначенного диктатором Мания Валерия (брат покойного Публиколы), частью из почтения перед высшею властью, частью полагаясь на хорошую репутацию этого человека, так как Валерии принадлежали к одному из тех старинных знатных родов, для которых власть была правом и почетом, а не источником доходов. Победа снова осталась за римскими знаменами; но, когда победители возвратились домой, а диктатор внес в сенат свои проекты реформ - надо все-таки принять меры в защиту должников — народ-победитель заслуживает лучшей участи. Но проект встретил в сенате упорное сопротивление.  Сенаторы отказались обсуждать этот вопрос, и тогда Валерий сложил с себя полномочия диктатора. Это известие еще больше разожгло страсти.

 

            Армия еще не была распущена и по обыкновению стояла у городских ворот; когда она узнала о случившемся, среди нее разразилась давно угрожавшая буря, а корпоративный дух армии и ее тесно сплоченная организация увлекли даже робких и равнодушных. Был среди воинов-плебеев некий Сициний. Он и предложил действительно уйти из города, но не туда, куда указывают сенаторы, а на Священную гору за рекой Аниен в трех милях от городских стен, и не принимать больше никакого участия ни в войне, ни в чем-либо другом, что может произойти в Риме. Армия покинула полководца и лагерную стоянку и, удалившись в боевом порядке под предводительством легионных командиров, которые были если не все, то большею частью из плебейских военных трибунов, в окрестности Крустумерии, находившейся между Тибром и Анио, расположилась там на холме как будто с намерением основать новый плебейский город на этом самом плодородном участке римской городской территории. Тогда и самые упорные из притеснителей поняли, что гражданская война поведет к их собственному разорению, и сенат уступил. Пойти на переговоры с ушедшими на Священную гору вызвался престарелый сенатор Менений Агриппа. Агриппа поднялся на Священную гору. Его впустили в лагерь, и он рассказал воинам старинную притчу про желудок. Агриппа прибавил, что весь римский народ и сенат составляют единое целое, как человеческое тело, и при разногласии отдельных частей народ, как тело, погибает, а при согласии  обладает силой. Диктатор взял на себя роль посредника при определении условий примирения; граждане вернулись в город, и внешнее единство было восстановлено.

 

            Народ стал с тех пор называть Мания Валерия «величайшим» (maximus), а гору на той стороне Анио — «священной» (в другой нотации проклятой). Действительно, было нечто могучее и великое в этой революции, предпринятой самим народом без твердого руководителя, со случайными начальниками во главе и кончившейся без пролития крови; граждане потом охотно и с гордостью о ней вспоминали. Ее последствия сказывались в течение многих столетий; из нее возник и народный трибунат.

 

            Народный трибунат

            Кроме некоторых временных мероприятий, клонившихся к облегчению бедственного положения должников и к обеспечению различных земледельцев посредством основания нескольких колоний, диктатор провел по инстанциям новый закон, который был по его требованию скреплен поголовной клятвой всех членов общины — без сомнения для того, чтобы обеспечить им амнистию за нарушение ими военной присяги; затем диктатор приказал: положить этот закон в храме под надзором и охраной двух специально для того выбранных из среды плебеев должностных лиц или «домоначальников» (aediles - эдилы). Этот закон постановлял, чтобы кроме двух патрицианских консулов было два плебейских трибуна, которых должны были выбирать плебеи, собравшись по куриям. Власть трибунов была бессильна перед военной властью (imperium), т. е. перед властью диктатора вообще и перед властью консула вне города; но от обыкновенной гражданской власти, какая принадлежала консулам, трибунская власть была независима, хотя и не произошло настоящего разделения власти. Трибуны получили такое же право, какое принадлежало консулу против консула и тем более против низших должностных лиц, т. е. право путем своевременно и лично заявленного протеста отменять всякое отданное должностным лицом приказание, которым кто-либо из граждан объявил себя обиженным, равно как право рассматривать всякое предложение, сделанное должностным лицом гражданству, и затем приостанавливать его или кассировать, т. е. право интерцессии, или так называемое трибунское veto.

 

            Таким образом, власть трибунов заключалась прежде всего в праве тормозить по своему произволу действия администрации и отправление правосудия, как например доставлять обязанному нести военную службу лицу возможность безнаказанно уклоняться от призыва, не допускать или прекращать преследование должников перед судом и исполнение над ними судебных приговоров, не допускать или прекращать возбуждение уголовных процессов и арест находящихся под следствием обвиняемых и т. п. Для того чтобы это заступничество не оказалось недействительным вследствие отсутствия заступника, было постановлено, что трибун не должен никогда ночевать вне города, а двери его дома должны оставаться открытыми и днем и ночью. Сверх того, народный трибун имел право одним своим словом парализовать постановленное общиной решение, так как иначе община могла бы, в силу своих суверенных прав, без всяких объяснений взять назад дарованные ею плебеям привилегии. Но эти права были бы бесполезны, если бы против тех, кто их не захочет признавать, и в особенности против должностных лиц, народный трибун не имел в своем распоряжении мгновенно действующей и непреодолимой принудительной власти. Эта власть заключалась в том, что было признано заслуживающим смертной казни всякое сопротивление трибуну, пользующемуся своими законными правами, и в особенности всякое покушение против его особы, которую все плебеи поголовно поклялись на священной горе за себя и за своих потомков всегда защищать от всякого посягательства, а заведование этой уголовной юстицией было возложено не на общинную магистратуру, а на плебейскую.

            В силу таких судейских прав трибун мог привлечь к ответственности всякого гражданина и главным образом состоящего в должности консула, а если бы этот последний не подчинился добровольно такому требованию, мог приказать схватить его, подвергнуть следственному аресту или отпустить на поруки и затем приговорить его к смертной казни или денежному штрафу. Для этой цели одновременно с назначением трибуна были назначены ему в служители и помощники два народных эдила, главным образом для производства арестов, почему и этим эдилам была гарантирована личная неприкосновенность поголовной клятвою плебеев. Сверх того, и сами эдилы были, подобно трибунам, наделены судейскою властью по менее значительным проступкам, наказуемым денежными пенями. Если на приговор трибуна или эдила была подана апелляция, то она поступала на рассмотрение не всего гражданства, сноситься с которым не имели права должностные лица плебеев, а всего плебейства, которое собиралось в этом случае по куриям и постановляло окончательное решение по большинству голосов. Такая процедура, конечно, походила скорее на акт насилия, чем на законный образ действий, в особенности, когда она применялась не к плебеям, как это, вероятно, большею частью и случалось. Ни с буквой, ни с духом государственных учреждений нельзя было согласовать того факта, что патриций призывался к ответу перед такими властями, которые стояли во главе не гражданства, а образовавшейся в среде гражданства ассоциации, и что он должен был апеллировать не к гражданству, а к этой же ассоциации.

 

            По своей основной идее эта новая юрисдикция трибунов и эдилов, вместе с проистекавшим из нее правом плебейского собрания постановлять решение по вопросам об апелляции, была, без сомнения, так же связана соблюдением законов, как юрисдикция консулов и квесторов и приговоры центурий по вопросам об апелляции, так как правовые понятия о преступлении против общины и о нарушении установленных в общине порядков были перенесены с общины и с ее должностных лиц на плебейство и на его представителей. А с тех пор, как самое понятие о праве затемнилось среди сословных распрей, и с тех пор, как законные вожди обеих партий получили такие судейские права, что могли соперничать друг с другом, их юрисдикция неизбежно должна была все более и более походить на чисто полицейскую власть, основанную на произволе. Этот произвол был особенно чувствителен для должностных лиц, которые до тех пор не подлежали никакой судебной ответственности во время своего нахождения в должности, а если после сложения этой должности и могли быть привлекаемы к ответу за каждое из своих деяний, то подлежали суду лиц своего сословия и, в конце концов, самой общины, к которой также принадлежали эти последние. А теперь появилась в форме трибунской юрисдикции новая сила, которая, с одной стороны, могла быть направлена против высшего должностного лица даже во время его состояния в должности, а с другой стороны, действовала на знатных граждан исключительно через посредство лиц незнатного происхождения и была тем более тяжким гнетом, что ни преступления, ни наказания не были сформулированы законом. На деле оказывалось, что при параллельной юрисдикции плебейства и общины имущество, личность и жизнь граждан были предоставлены на произвол собраний враждовавших между собой партий. В гражданскую юрисдикцию плебейские учреждения проникли только в той степени, что в особенно важных для плебеев процессах об отстаивании свободы консулы лишились права назначать присяжных, а приговоры постановлялись особо для того назначенными «десятью судьями» (iudices decemviri, впоследствии decemviri litibus iudicandis).

 

            Плебесцит

            Право созывать сочленов и испрашивать их решение принадлежало трибунам уже потому, что без него немыслима никакая ассоциация. Но им было предоставлено это право в очень широком объеме, для того чтобы автономное право плебеев собираться и постановлять решения было законным образом ограждено от всякого посягательства со стороны общинных должностных лиц и даже самой общины. Впрочем, то было необходимым предварительным условием признания прав плебейства, чтобы никто не мог помешать трибунам предлагать на плебейском собрании избрание их преемников и испрашивать у этого собрания утверждения уголовных приговоров; это право было еще особо утверждено за ними ицилиевым законом (262 г. [492 г.]) с угрозою тяжкого наказания всякому, кто перебьет речь трибуна или прикажет народу расходиться. Само собой разумеется, что после этого уже нельзя было воспретить трибуну вносить в плебейское собрание и другие предложения, кроме избрания своего преемника и утверждения своих приговоров. Хотя такие «благоусмотрения массы» (plebiscita) не были настоящими законными народными решениями, а первоначально имели немного значения, поэтому плебеи немедленно стали требовать, чтобы их постановления признавались за автономные решения самой общины, и именно с этой целью был издан ицилиев закон. Таким образом, народный трибун назначался в покровители и в защитники отдельных лиц, в руководители и предводители всех вообще; он был наделен неограниченною судебною властью в уголовных делах, для того чтобы придать его повелениям обязательную силу; наконец его личность была объявлена неприкосновенной (sacrosanctus), так как всякий осмелившийся посягнуть на его особу или на его служителей считался провинившимся не только перед богами, но и перед людьми, достойным смертной казни, как если бы он был законным путем уличен в кощунстве.

 

            Политическое значение народного трибуната           

            По своей власти народные трибуны стояли наравне с консулами. Апелляция от консула на трибуна и право протеста со стороны трибуна против консула были однородны с апелляцией консула на консула и с протестом одного консула против другого и были не чем иным, как применением общего юридического принципа, что между двумя равноправными лицами запрещающему принадлежит первенство над повелевающим. Кроме того, между трибунами и консулами было сходство в том, что те и другие назначались первоначально в одинаковом числе (впрочем, число трибунов было скоро увеличено); те и другие назначались на один год (этот срок кончался для трибунов всегда 10 декабря), и для тех и других была общей та своеобразная коллегиальность, которая предоставляла каждому отдельному консулу и каждому отдельному трибуну всю принадлежавшую его должности власть во всей ее полноте, а в случае столкновений внутри коллегии не предоставляла решения большинству голосов, а отдавала предпочтение слову «нет» перед словом «да». Поэтому, когда трибун что-либо воспрещал, этот протест имел обязательную силу, несмотря на оппозицию товарищей; когда же, наоборот, он сам возбуждал ходатайство, каждый из его коллег мог воспрепятствовать ему. И консулам и трибунам принадлежала полная и конкурирующая уголовная юрисдикция, хотя первые пользовались ею через посредство других лиц, а последние — непосредственно; как при первых состояли два квестора, так и при вторых состояли два эдила. Консулы выбирались, конечно, из патрициев, трибуны — из плебеев. Первым принадлежала более полная власть, вторым — более неограниченная, так как запрещению и суду трибунов подчинялся консул, но запрещению и суду консулов не подчинялся трибун. Таким образом, трибунская власть является копией консульской власти, но тем не менее представляет совершенный с нею контраст. Власть консулов была по своей сущности положительной, а власть трибунов — отрицательной. Только консулы были должностными лицами римского народа, а не трибуны, так как первых выбирало все гражданство, а вторых — только плебейская ассоциация.

           

            Но какая же была польза от того, что единство общины было уничтожено, что ее должностные лица были подчинены контролю такой нетвердой власти, которая зависела от всякой мгновенно вспыхивающей страсти, что в самую опасную минуту правительственная деятельность могла быть парализована одним словом какого-нибудь из восседавших на противоположном троне вождей оппозиции, что уголовное судопроизводство, предоставленное всем должностным лицам противных партий, было как бы законным порядком перенесено из области права в область политики и навсегда искажено? Хотя трибунат и не оказал непосредственного содействия политическому уравнению сословий, он все-таки сделался могущественным орудием в руках плебеев, когда они стали добиваться доступа к общинным должностям. Но не в этом заключалось настоящее назначение трибуната. Он был учрежден благодаря победе не над политически привилегированным сословием, а над богатыми землевладельцами и капиталистами; он должен был доставить простолюдину дешевое правосудие и более соответствующее его интересам финансовое управление. Этой цели он не выполнил и не мог выполнить. Трибун мог воспрепятствовать некоторым отдельным актам несправедливости и вопиющей жестокости, но зло заключалось не в неточном исполнении справедливых законов, а в том, что сами законы были несправедливы. Причины обеднения — несправедливое обложение налогами, плохая кредитная система и бессовестный захват государственных земель были узаконены.

Поэтому была создана такая магистратура, которая бросалась в глаза простолюдину тем, что могла оказать ему немедленную помощь, но которая не была в состоянии произвести необходимую экономическую реформу. Она вовсе не служила доказательством политической мудрости, а была плохим компромиссом между богатою знатью и не имевшей предводителей массой.

 

            Партии стояли лицом к лицу, как перед битвой, каждая под командой своих вождей; одна сторона стремилась к ограничению консульской власти и к расширению трибунской, а другая — к уничтожению трибуната. Для плебеев служили орудиями: обеспеченная законом безнаказанность неподчинения, отказ становиться в ряды армии для защиты отечества, иски о наложении штрафов и наказаний, в особенности на тех должностных лиц, которые нарушали права общины или только ей чем-либо не угодили; юнкерская партия со своей стороны прибегала к насилиям, к соглашению с врагами отечества, а при случае и к кинжалу убийц; на улицах дело доходило до рукопашных схваток, и обе стороны посягали на личную неприкосновенность должностных лиц. Немало гражданских семей, как рассказывают, эмигрировало, для того, чтобы искать в соседних общинах более покойного места жительства, и этому нетрудно поверить. О мощном гражданском духе народа свидетельствует не то, что он ввел у себя такое государственное устройство, а то, что он его вынес и что община осталась цела, несмотря на самые сильные внутренние потрясения.

 

            Гай Марций Кориолан

            Самое известное событие из эпохи сословных распрей — история храброго аристократа Гая (Гнея) Марция, получившего свое прозвище от взятых им приступом Кориол.

Плутарх (Numa, 21) сообщает, что род Марциев переселился в Рим вместе с Нумой. Причем Марции сопровождали Нуму, уже будучи в родстве с родом Помпилиев. Сразу же они приобрели в Риме видное положение. Глава рода, Марк Марций, был возведен в звание сенатора и стал родоначальником Марциев, которые известны с этого времени римской истории. Кроме того, Нума Марций, сын Марка, был назначен царем Нумой понтификом, по словам Ливия (I, 20, 5), из числа patres, т. е. из числа сенаторов3. После закрепления за собой места в сенате и получения жреческого сана род Марциев был причислен к патрициям.  К роду Марциев принадлежал царь Анк, внук Нумы по материнской линии. Сыновья Анка подослали к царю Тарквинию Приску убийц , но поскольку предприятие это закончилось для них неудачно, так как царский трон достался Сервию Туллию, они, боясь мести родственников убитого, ушли в добровольное изгнание в Свессу Помецию, город вольсков.

 

            Поскольку сыновья Анка к тому времени уже стали изгнанниками, вместе с ними переселились и все домочадцы, находившиеся под их властью. Как известно из последующей политической борьбы, именно территория вольсков явилась местом скопления большого числа римских изгнанников. Их потомки, возможно действительно участвовали на стороне вольсков в многочисленных войнах с Римом. И это была та нить, которая впоследствии связала изгнанника Кориолана с вольсками и тем самым обеспечила племени место в легенде. Выселение рода сопровождалось потерей гражданства, а стало быть, и знатности.

           

            Еще в I в. до н. э. существовало представление, будто Марции Рексы являются потомками царя Анка Марция. Но Марции Рексы известны только с 210 г. до н. э. как плебеи, тогда как хронологически самым ранним из возможных упомянутых потомком царя Анка был Гай Марций Кориолан. Такого мнения придерживался Валерий Максим. С его точки зрения, Кориолан происходил из сенаторского рода и был знатным потомком царя Анка Марция. Утверждение Валерия Максима согласуется с тем, что уже известно из традиции о положении рода Марциев в эпоху доэтрусского господства в Риме. Однако эти сведения не позволяют дать ответ на вопрос, был ли Кориолан в начале Республики патрицием.

 

            Традиция называет точную дату завершения приема в патрициат переселявшихся в Рим родов: 504 г. до н. э. Последним иноземным родом, который получил не только гражданство, но и доступ в патрициат, были Клавдии Регилленские. Появившиеся позже Клавдии Марцеллы попали в сословие плебеев. Поэтому, если после изгнания Тарквиния Гордого Марции вернулись в Рим, то они могли стать только плебеями.

 

            Кориолы находились на южной латинской границе и держали пограничную защиту против вольсков вместе с Ардеей, Арицией и Ланувием. Из этого региона, вероятно, и вышли плебейские Марции, известные в Риме в позднее время, а какой-то их представитель стяжал себе славу в одном из пограничных конфликтов с вольсками. Будучи сенатором, Кориолан постоянно выступал против уступок плебеям. Он поддерживал Аппия Клавдия, когда тот был консулом и противостоял плебеям. Он негодовал на сенат, уступивший плебеям и согласившийся на создание должности народных трибунов. В 263 г. [491 г.] он выставил свою кандидатуру на выборах консула, но плебеи припомнили, что Кориолан прославился не только как смелый и умелый воин, но и как неприкрытый враг плебеев. И они проголосовали «против». Раздраженный отказом центурий возвести его в консулы, Гай Марций предложил, по рассказу одних, прекратить продажу хлеба из государственных магазинов, пока измученный голодом народ не откажется от трибуната, по рассказу других — прямо упразднить трибунат. Плебеи закричали, что Кориолан — это новый палач, он ставит их перед выбором: смерть или рабство. И когда Кориолан выходил из Гостилиевой курии, на него напала толпа и чуть не растерзала. Успокоить бушующий народ удалось только трибунам, заявившим, что они привлекают Марция к суду за оскорбление народа и неприкосновенных народных трибунов.

 

            Когда трибуны возбудили против него преследование, которое влекло за собою смертную казнь, он удалился из города, но только для того, чтобы возвратиться во главе армии вольсков. Он пришел в город Антий и проник в дом его правителя Тулла Аттия во время обеда, сказав, что его изгнали сограждане, и он просит у Тулла не только приюта, но и помощи в отмщении своим врагам. Тулл согласился, и они стали вместе составлять планы

дальнейших действий. Вольски во главе с Кориоланом вторглись на римскую землю. Не встречая никакого сопротивления, Кориолан начал разорять поля и сжигать сельские дома. При этом он уничтожал владения плебеев, но не трогал имения патрициев. Многие сенаторы, хотя и считали, что с ним поступили несправедливо, были возмущены поступком

Кориолана, человека, возглавившего врагов, идущих против его родины. И они решительно отказались простить изменника. Узнав о таком решении сената, Кориолан совершенно разъярился. Теперь он начал разорять и грабить римские владения без разбора. Римляне были этим крайне испуганы. Граждане считали, что никто не может противостоять Кориолану, и требовали немедленных с ним переговоров.

 

            В бессилии смотрели римляне с городских стен на разорение римских полей и ближайших городов. Женщины собирались в храмах и молили богов о помощи. Среди них была и Валерия, сестра давно уже покойного Публиколы, - ее очень уважали римляне и в память о славе брата, и ради общеизвестной добродетели ее самой. Юпитер, у алтаря которого Валерия неустанно молилась, побудил ее обратиться к матери Кориолана Ветурии и его супруге Волумнии: пусть женщины сделают то, что не смогли сделать мужчины. Толпа женщин подошла к дому Ветурии. Ветурия и ее невестка сидели рядом, на коленях у бабушки резвились два малолетних сына Кориолана. К обеим женщинам обратилась Валерия. Она предложила всем женщинам с детьми отправиться в лагерь Кориолана, чтобы умолять его пощадить отечество, и просила Ветурию с Волумнией присоединиться к ним. Обе женщины с радостью согласились.

 

            Кориолан удивился, но это только усилило его ожесточение: неужели его бывшие сограждане так низко пали, что вместо мужей посылают против него женщин? Вдруг он увидел впереди этой толпы свою мать, жену и детей. Ветурия, освободившись от объятий сына, обратилась к нему с горькими упреками. Она спросила его, к кому она пришла, к сыну как его мать или к врагу как его пленница? И продолжала, обвиняя сына в том, что он опозорил ее старость, что посмел разорять ту землю, которая вскормила его, что готовит для своих же сограждан смерть или долгое рабство. Потом Ветурия стала укорять саму себя, что она родила такого сына. В Кориолане заговорила совесть под влиянием горячих материнских увещаний, он отвел войска вольсков от стен Рима и прекратил войну. Таким образом он искупил одну измену другой, а обе — своею смертью. Сколько в этом правды, трудно решить, но старо то предание, из которого наивная дерзость римских летописцев извлекла славу для своего отечества; во всяком случае, оно раскрывает перед нами глубокий нравственный и политический позор этих сословных распрей.

 

            Публилиев закон

            Другое предание описывает умерщвление народного трибуна Гнея Генуция, который осмелился призвать двух бывших консулов к ответу и утром назначенного для обвинения дня был найден мертвым в своей постели (281) [473 г.]. Непосредственным результатом этого злодеяния был закон Публилия — самый богатый последствиями из всех, какие встречаются в римской истории. Два чрезвычайно важных нововведения — организация плебейского собрания по трибам и пока что условное уравнение плебисцита с формально утвержденным всею общиною законом — состоялись, первое несомненно, а второе вероятно, по предложению народного трибуна Волерона Публилия в 283 г. [471 г.]

            До этого времени плебеи выносили свои решения по куриям, и на этих специально плебейских сходках голоса частью подавались поголовно без всяких различий по богатству или по оседлости, частью же всеми клиентами знатных аристократических семейств вместе, вследствие того, что в куриальном собрании все члены одного и того же рода неизбежно действовали как один человек. И то и другое обстоятельства часто доставляли аристократам случай влиять на это собрание и в особенности направлять выбор трибунов по своему желанию; теперь и то и другое было отменено новым способом голосования по кварталам. Сервиева реформа организовала четыре квартала для нужд рекрутского набора; в них входили равномерно и городская земля и загородная. Впоследствии — возможно, в 259 г. [495 г.] — римская территория была разделена на двадцать округов, из которых первые четыре были прежние, заключавшие в себе город с его ближайшими окрестностями, а остальные шестнадцать были организованы на основе родовых округов из самых старинных римских пахотных участков. Затем, вероятно, после издания публилиевого закона и потому, что нечетное число участков более удобно при решении дел по голосам, был прибавлен двадцать первый округ, названный крустумерийским по имени того места, где плебеи положили начало своей внутренней организации и где был учрежден трибунат. После того особые собрания плебеев происходили уже не по куриям, а по трибам. В этих округах, организованных исключительно на основе поземельной собственности, подавали голоса только оседлые жители и притом без всякого различия между крупными и мелкими землевладельцами и в том порядке, в каком они жили по селам и деревням. Эти собрания по трибам, организованные во всем остальном по образцу собраний по куриям, очевидно, были в сущности собраниями независимого среднего сословия, из которых, с одной стороны, была исключена большая часть вольноотпущенников и клиентов, как не имевших постоянной оседлости, и в которых, с другой стороны, самые крупные землевладельцы не могли приобрести такого же сильного влияния, какое имели в центуриях.

            Такое «сборище массы» (concilium plebis) имело еще менее права считаться всеобщим собранием граждан, чем плебейские сходки по куриям, так как не только подобно этим последним исключало из своего состава всех патрициев, но исключало и не имевших оседлости плебеев; но народная масса была в состоянии настоять на том, чтобы ее решения считались юридически равносильными решениям центурий, если только были предварительно одобрены полным собранием сената. Что это последнее постановление вошло в законную силу еще до издания законов «Двенадцати таблиц», не подлежит сомнению; но теперь уже трудно решить, было ли оно введено именно путем публилиева плебисцита или же оно ранее того вошло в силу благодаря какому-нибудь бесследно забытому закону и было только включено в публилиев плебисцит. Точно так же остается не решенным, было ли число трибунов увеличено с двух до пяти именно законом Публилия или же это увеличение состоялось ранее.

            Спурий Кассий и проект земельной реформы

            «Спурий Кассий — первый римлянин, о котором исторически известно, что он был великий человек, потому что Брут и Попликола принадлежат еще к личностям легендарным» (Швеглер). Что он был необыкновенный человек, доказывают его три консульства и два триумфа; он был magister equitum, т. е. начальником конницы первого диктатора Тита Ларция — первая должность после диктатора - и, будучи консулом, заключил мир и несколько важных союзов с сабинами, латинами и герниками. Мир с сабинами заключил он во время своего первого консульства (502 г. до н. э.), после поражения, нанесенного им при Курах; он заставил их купить этот мир десятью тысячами десятин земли, и в награду за свою заслугу был почтен триумфом. Вскоре после своего первого избрания консулом он был возведен в сан magister equitum Ларция. Во второй раз он был избран консулом на 493 г. и вступил в должность уже 1 сентября предшествующего года, в то время когда патриции еще переговаривались с удалившимися на Священную гору плебеями. В этих переговорах Спурий Кассий, по всей вероятности, играл немаловажную роль. Во время этого вторичного исполнения должности консула он заключил для римского государства важный договор с латинским союзом.

            Союз 30 латинских городов существовал уже в очень раннее время. Его религиозным средоточием был храм Юпитера Лациара на Альбанской горе, где все латины ежегодно праздновали так называемые латинские ферии; столицей оставалась Альба-Лонга до своего разрушения. В царствование Сервия Туллия Рим вступил в союз с латинскими городами на одинаковых условиях. Тарквиний Гордый подчинил союз своей власти. Но после его падения латины свергли с себя власть Рима, и молодая республика, ослабленная внешними войнами и внутренними раздорами, не была в состоянии снова поставить союз в зависимость от Рима. Как далеко зашла вражда между обеими сторонами, это в настоящее время уже определить нельзя. 

            В то время когда Спурий Кассий был во второй раз избран консулом, наступил такой порядок вещей, который сделал желательным для обеих сторон установление более тесного союза. К востоку и к югу от латинян эквы и особенно могущественные вольски победоносно продвигались вперед и поставили латинян в такое затруднительное положение, что эти последние оказались перед необходимостью искать поддержки в Риме. Римскому правительству, со своей стороны, приходилось улаживать дело с возмутившимися плебеями, и сближение с латинами обусловливалось уже той одной причиной, что римляне искали в латинах оплота против плебеев. Таким образом, через посредство Спурия Кассия был заключен договор между Римом и латинским союзом, договор, в котором обе стороны получили одинаковые права и приняли на себя одинаковые обязанности.  

            Дионисий приводит следующие пункты его: 1) между римлянами и всеми государствами латинян должен сохраняться мир до тех пор, пока небо и земля стоят на своих местах; ни одна сторона не должна воевать с другой или привлекать врага извне, а равно и открывать надежный путь нападающему неприятелю. 2) Той из сторон, которая будет вовлечена в войну, другая сторона должна помогать всеми своими силами и средствами. 3) Добыча и все, что будет приобретаться в общей союзной войне, должно разделяться поровну между обеими сторонами. 4) Частные процессы между римлянами и латинянами должны решаться судебным порядком в продолжение десяти дней и в том месте, где договор между тяжущимися был заключен. 5) Союз этот должен оставаться в совершенной нерушимости, исключая те случаи, когда римляне и все латины согласились бы на то или другое изменение в нем. С течением времени оба союзных народа, латины и герники, попали в зависимость от Рима.


            Будучи третий раз консулом, Спурий Кассий предложил и свой знаменитый аграрный закон, послуживший причиной его смерти. Поземельные законы (leges agrarise) играли значительную роль во внутренней истории Рима и не один раз производили сильное волнение в среде граждан. Они касались общественных земель, ager publicus. Уже Ромул, как говорит сказание, основавший город, отводя каждому из своих граждан землю, предварительно отделил одну часть римской почвы под храмовое имущество, а другую — под общественную землю. Позже эта последняя значительно увеличилась в объеме, благодаря завоеваниям, так как у покорявшихся народов всегда отнималась часть их обработанной земли. Эти новые приобретения частью продавались или отдавались в собственность колонистам, которых Рим высылал для поселения в такие места; но большая часть их оставалась государственным имуществом. Это имущество с самых ранних времен находилось во владении патрициев, но так, что право собственности на него все-таки принадлежало государству. С тех пор как плебеи тоже заняли место между гражданами государства, было бы несправедливо отстранять их от участия в пользовании общественными землями, тем более что этими новыми приобретениями Рим был главным образом обязан храбрости и крови плебеев.

           

            Весьма вероятно, что при переговорах с удалившимися на Священную гору плебеями патриции сделали уступки относительно ager publicus. Но именно в то время Спурий Кассий был вторично избран консулом, и он, без сомнения, содействовал заключению мира. Так как сделанные тогда обещания были отложены потом в сторону, то, будучи избран консулом в третий раз, он, может быть, счел себя обязанным снова поднять это дело, чтобы исполнить долг справедливости в отношении народа. Став вразрез с корыстными интересами своего сословия, он не побоялся выступить с аграрным законом, содержание которого, по-видимому, было следующее: одна часть ager publicus отдается в собственность плебеям, другая остается в пользовании у патрициев, но с тем, чтобы они платили за это арендную пошлину.
            Понятно, что патриции и сенат не были расположены согласиться на предложение Кассия; но, ввиду угрожающего настроения плебеев, сенат уступил, и закон был принят. Было решено составить комиссию из 10 старейших консуляров и возложить на нее обязанность привести новый закон в исполнение. Сенат, однако, уступил только для виду, чтобы на время успокоить народ; он ждал, что волны народного движения скоро снова улягутся, и тогда намеревался опять предать забвению неудобный закон. Но об устранении его нечего было и думать, пока был жив Кассий, его главный виновник, руководитель народного движения. Надо было отделаться от Кассия. Корыстолюбивые и себялюбивые патриции никогда не затруднялись в выборе средств, лишь бы цель могла быть достигнута. Едва Кассий сложил с себя консульскую власть, как патриции через посредство квесторов Кезона Фабия и Л. Валерия возвели на него вымышленные обвинения, будто он стремился к единодержавию и за это подлежит смертной казни. Обвинение было внесено в куриатские комиции, в народное собрание патрициев, ибо оба сословия имели каждое свое собственное судопроизводство. Кассий был приговорен к смерти. Квесторы низвергнули его с Тарпейской скалы. Его имущество было конфисковано и посвящено богине Церере, дом снесен, а место, на котором он стоял, оставлено пустым. Статуя, изображавшая бывшего консула, расплавлена.

            Так великий и заслуженный человек пал жертвой своекорыстия патрициев, которые ради служения своим личным интересам и своей мести не побоялись совершить убийство невинного. Документально принятый закон не был приведен в исполнение сенатом и консулами и в следующие годы служил предметом ожесточенной борьбы между трибунами и патрицианскими властями; только лет двадцать спустя тяжкие войны с эквами и вольсками заставили римлян отложить в сторону споры из-за владения землей. Предложенный Кассием закон сошел вместе ним в могилу, но призрак этого закона с тех пор постоянно мелькал перед глазами богачей и беспрестанно вставал из своей могилы, пока вызванные им распри не уничтожили общинного устройства в самой его основе.

            Время, непосредственно следовавшее за казнью Кассия, было временем патрицианской реакции, так как с этой стороны начали употребляться все средства для удержания в прежнем подчинении народа, стремившегося к освобождению, и особенно для воспрепятствования осуществлению Кассиева закона. В консулы избирали самых решительных и упорных противников плебеев и аграрного закона; так, в первые два года после смерти Кассия были избраны его оба обвинитетеля, а в течение первых семи лет избирался постоянно один из членов фамилии Фабиев, которая, по неизвестным нам причинам, сильнее всех восставала против аграрного закона. Чтобы лишить народное движение всякой силы, Фабии впутали государство, которому и без того уже приходилось воевать с эквами и вольсками, в новую войну с городом Вейями. Но так как передовое положение и могущество, приобретенные в это смутное время семейством Фабиев, возбудили зависть остальных патрицианских семейств, то Фабии совершенно разошлись со своим сословием и обратились к народу. Дело дошло даже до того, что обвинитель Кассия Кезон Фабий, будучи консулом в 479 г., требовал исполнения аграрного закона. Дело кончилось тем, что род Фабиев взвалил исключительно на себя тяготы войны с Вейями, и полностью выселился из Рима на границу, где основал крепость. В битве у Кременского ручья отряд Фабиев попал в засаду и был полностью уничтожен, крепость взята приступом, а ее защитники, включая женщин и детей вырезаны вейнтинцами. Только один мальчик, остававшийся в Риме, пережил гибель своего семейства.  

 

            Децимвиры

            Была сделана попытка упразднить трибунскую власть и предоставить простому народу равноправие более правильным и более целесообразным способом. Народный трибун Гай Терентилий Арса предложил в 292 г. [462 г.] назначить комиссию из пяти членов для составления проекта такого общего гражданского уложения, которым консулы были бы обязаны руководствоваться в своих судебных решениях. Но сенат отказал этому проекту в своем одобрении, и, прежде чем он осуществился, прошло десять лет, которые были эпохой самой горячей сословной борьбы, усиленной внешними войнами и внутренними беспорядками. Аристократическая партия постоянно с одинаковым упорством не допускала этот закон до сената, а община постоянно выбирала в трибуны все одних и тех же людей. Была сделана попытка ослабить нападение посредством других уступок; в 297 г. [457 г.] было разрешено увеличить число трибунов с пяти до десяти, что, конечно, было сомнительным выигрышем. В следующем году состоялся ицилиев плебисцит, который был принят в число скрепленных клятвой привилегий общины и который предоставил в наследственное владение беднейших граждан для возведения построек Авентин, до тех пор считавшийся храмовою рощей и незаселенный. Община приняла то, что ей было предложено, но тем не менее не переставала требовать гражданского уложения. Наконец в 300 г. [454 г.] состоялось соглашение; сенат уступил в том, что было важнее всего. Было решено приступить к составлению гражданского уложения и для этого выбрать экстраординарным образом через центурии десять человек, которые вместе с тем должны были в качестве высших должностных лиц исправлять должность консулов (decemviri consulari imperio legibus scribundis), а избирать в это звание было дозволено не только патрициев, но и плебеев. Эти последние были по этому случаю в первый раз признаны годными к избранию, хотя только на экстраординарную должность.

           

            Это был большой шаг вперед на пути к полному уравнению политических прав, и он был не слишком дорого куплен тем, что народный трибунат был уничтожен, право разрешать апелляции было прекращено на время существования децемвирата, а на децемвиров только была возложена обязанность не посягать на закрепленные клятвой общинные вольности. Однако прежде всего было отправлено в Грецию посольство с поручением привезти оттуда Солонов и другие греческие законы, и только после его возвращения были выбраны на 303 г. [451 г.] децемвиры. Несмотря на то, что было дозволено выбирать и плебеев, оказались выбранными исключительно патриции — так сильна была в то время аристократия; только в 304 г. [450 г.], когда понадобились новые выборы, было, между прочим, выбрано и несколько плебеев, которые были первыми в римской общине должностными лицами незнатного происхождения. Основной целью реформы было заменить трибунское заступничество ограничением консульской власти посредством писаного закона. Обе стороны (патриции и плебеи) пришли к убеждению, что не было возможности долее оставаться при прежних порядках и что провозглашение бессменной анархии губило государство в сущности никому не принося пользы. Рассудительные люди понимали, что вмешательство трибунов в администрацию и их деятельность в качестве обвинителей были безусловно вредны и что единственная настоящая польза, которую принес трибунат простому народу, заключалась в защите от пристрастных судебных решений, благодаря тому, что трибунат был чем-то вроде кассационного суда, стеснявшего произвол магистратуры.

            Не подлежит сомнению, что когда плебеи стали требовать писаного земского уложения, патриции возражали им, что в таком случае оказалось бы излишним юридическое заступничество трибунов, а затем, как кажется, были сделаны обоюдные уступки. Плебеи окончательно отказались от трибуната, так как вследствие учреждения децемвирата они могли бы восстановить трибунат не иначе как незаконным путем. Данное же плебеям обещание патрициев, что скрепленные клятвой их вольности останутся неприкосновенными, могло относиться к таким правам плебеев, которые не зависели от существования трибуната, как например к праву апелляции и к обладанию Авентином. Как кажется, было предположено, что децемвиры при своей отставке предложат народу вновь выбрать консулов, которые будут впредь отправлять правосудие уже не по своему личному произволу, а по писаным законам.

 

            Законы 12 таблиц

            Этот проект можно было бы назвать мудрым, если бы он действительно мог осуществиться; Но все зависело оттого, пойдут ли на эту миролюбивую сделку обе партии, до крайности раздраженные друг против друга. Децемвиры 303 г. [451 г.] представили свое уложение народу. После утверждения народом оно было вырезано на десяти медных досках, которые были прибиты на форуме у ораторской трибуны перед зданием сената. Но так как понадобилось еще дополнение, то на 304 г. [450 г.] были снова выбраны децемвиры, прибившие еще две таблицы; таким образом было составлено первое и единственное римское гражданское уложение — законы «Двенадцати таблиц». Оно было результатом компромисса и уже по одной этой причине не могло заключать в себе таких существенных изменений в прежнем законодательстве, которые заходили бы далее полицейских и вызванных временными потребностями мероприятий. Даже в области кредита не было сделано никакого другого смягчения прежних правил, кроме установления максимума процентов (10%), по всей вероятности более низкого, чем прежде, и кроме угрозы ростовщику тяжелым наказанием, которое, что довольно характерно, было более тяжелым, чем наказание за воровство. Строгое долговое судопроизводство осталось неизменным по меньшей мере в своих главных чертах.

 

            Новыми законами были заново утверждены и различия в правах между налогоплательщиками и неимущими гражданами и незаконность брачных союзов между знатью и простыми гражданами, а для ограничения произвола должностных лиц и для защиты граждан было ясно постановлено, что позднейший закон всегда имеет преимущество перед прежним и что народ не может издавать постановлений против отдельных граждан. Всего замечательнее то, что в уголовных делах была отменена апелляция к собраниям по трибам, между тем как она была разрешена к собраниям по центуриям; отсюда видно, что уголовная юрисдикция была в действительности захвачена плебеями и их представителями и что вместе с трибунатом был уничтожен и трибунский уголовный суд, между тем как, быть может, существовало намерение сохранить суд эдилов, присуждавших только к денежным пеням. Действительное политическое значение новых законов заключалось не столько в их мудром содержании, сколько в формально возложенной на консулов обязанности отправлять правосудие не иначе, как по этим формам судопроизводства и по этим правилам, равно как в публичном выставлении написанных законов, так как это ставило суд под контроль общественного мнения и заставляло консула оказывать всем без различия равное и поистине общее правосудие.

            Падение децемвиров

            Конец децемвирата покрыт глубоким мраком. Дошедшие до нас ведения сммутны и противоречивы. Децемвирам, как рассказывают, оставалось только опубликовать содержание двух последних таблиц и затем уступить свое место обычной магистратуре. Римляне все тяжелее переносили безграничную власть децемвиров. Патриции были недовольны, что в некоторых законах содержались уступки плебеям. Плебеи возмущались, что их лишили защитников  — народных трибунов. Никому не нравилась отмена права обжалования. И все с нетерпением ждали окончания срока полномочий децемвиров. Однако они медлили; под предлогом, что законы еще не готовы, они оставались в должности даже по истечении ее годового срока, а это было возможно тем более потому, что магистратура, призванная экстраординарным образом к пересмотру государственных учреждений, не могла быть — по римскому государственному праву — связана назначенным ей сроком. Особенно упорно держался за власть Аппий Клавдий. Против этого решительно возражали два сенатора — Луций Валерий Потит и Марк Гораций Барбат. Они выступили в сенате с резким протестом против того, что децемвиры, став по закону частными лицами, продолжают на деле удерживать власть. К ним даже присоединился Гай Клавдий, дядя децемвира. Но все же сторонникам децемвиров удалось одержать верх под предлогом грозящей войны, ибо нельзя, как они оговорили, внутренними раздорами ослаблять государство перед лицом грозящей внешней опасности. Умеренная фракция аристократии с Валериями и Горациями во главе, как рассказывают, попыталась в сенате вынудить у децемвиров отставку; но глава децемвиров Аппий Клавдий, который всегда был непреклонным аристократом, а теперь превратился в демагога и тирана, взял верх в сенате, и народ покорился.

 

            Набор двойной армии был совершен беспрепятственно, и были предприняты войны с вольсками и сабинами. И вот в одном из этих войск децемвиры совершили страшное преступление. В войске служил  бывший народный трибун Луций Сикций Дентат — самый храбрый человек во всем Риме, побывавший в ста двадцати сражениях и носивший на теле рубцы от сорока пяти ран; Сикций ненавидел децемвиров и уговаривал товарищей добиться нового избрания народных трибунов. Децемвиры узнали об этом и решили его умертвить. Сикцию с еще несколькими воинами было приказано тайно проникнуть в расположение сабинов и разведать там удобное место для лагеря. В действительности же воинам, сопровождавшим Сикция, было приказано убить его в укромном месте. После этого было объявлено, что Сикций и его спутники попали во вражескую засаду и героически погибли. Воины, зная храбрость Сикция, поверили этому, но попросили  послать отряд для поиска тел, дабы предать их почетному погребению. Когда посланные воины добрались до места, где погиб Сикций, они не нашли никаких следов вражеских воинов, — лежали только свои. Тело Сикция доставили в лагерь, и весть об убийстве децемвирами собственного воина разнеслась по всему войску. Хотели даже перенести тело убитого в Рим, чтобы возбудить там ненависть к убийцам, но децемвиры, стремясь успокоить людей, устроили ему в лагере почетные воинские похороны за государственный счет.

 

            Мысль о необходимости революции бродила в умах, а поводом для ее взрыва послужил несправедливый приговор Аппия в деле о свободе дочери центуриона Луция Вергилия, которая была невестой бывшего народного трибуна Луция Ицилия. Однажды Аппий Клавдий увидел красивую девушку Вергинию и воспылал к ней страстью, подобно тому как Секст Тарквиний воспылал к Лукреции. Отец Вергинии Децим был центурионом и находился в лагере у Альгиды. Еще до своего отъезда на войну он просватал дочь за Луция Ицилия. Ицилий был недавно народным трибуном и прославился защитой интересов плебеев. Аппий решил во что бы то ни стало овладеть девушкой, но та решительно отвергла его. Тогда децемвир подговорил своего доверенного человека Марка Клавдия объявить Вергинию своей рабыней. А потом Марк передал бы девушку ему. И вот когда Вергиния проходила через форум, Марк наложил на нее свою руку и объявил ее дочерью своей рабыни и, следовательно, рабыней. Девушка от изумления и неожиданности ничего не могла даже вымолвить. Зато сопровождавшая ее кормилица подняла крик, на который сбежалась толпа. Марк, несколько испуганный таким поворотом дела, сказал, что он не собирается забирать девушку силой, а обращается к суду. Все согласились. Суд же в этот день вершил Аппий. Приблизившись к нему, Марк рассказал историю, которую они вместе с децемвиром и выдумали: якобы в свое время эту девушку, еще несмышленым ребенком, у него украли и подкинули в дом Вергиния, а он узнал об этом из недавнего доноса и, поскольку она является на деле его рабыней, то должна следовать за своим господином. Защитник же девушки в ответ заявил, что нельзя разбирать дело в отсутствие ее отца, который находится в войске, и надо отсрочить рассмотрение дела до его возвращения.

 

            Аппий, как судья, постановил, что пока не принято окончательное решение, спорную девушку надо отдать истцу, т. е. Марку, а тот должен обещать привести ее в суд, как только прибудет в Рим тот, кто называет себя ее отцом. Но тут выступили жених Вергинии Ицилий и ее дядя Публий Нумиторий. Они громко протестовали против несправедливого и незаконного решения. А Ицилий, прекрасно понимая мотивы решения и зная, что за спиной Марка стоит сам Аппий, решительно заявил, что он не отдаст свою невесту на поругание, а если Аппий захочет отнять ее силой, то он готов защищать Вергинию до самой своей смерти. Его решительно поддержали собравшиеся. Аппию пришлось уступить.

 

            Наутро начался новый суд. Вопреки ожиданиям Аппия перед ним появился сам Вергиний. Он был одет как на похоронах, а за руку держал свою дочь в разорванной одежде. Вергиний и Ицилий стали обходить собравшийся народ, напоминая о своих подвигах и говоря, что бесполезно сражаться за государство, если их дочери в городе не могут быть в безопасности. Но Аппий выслушал только истца и, не давая Вергинию в ответ сказать ни одного слова, вынес давно задуманный приговор:  Вергиния — рабыня, и ее надо тотчас отдать хозяину. Собравшийся народ был возмущен явным беззаконием.

 

            Этот приговор вырывал девушку из ее семьи, делая ее несвободной и бесправной, и побудил ее отца вонзить ей на публичной площади в сердце нож, для того чтобы избавить ее от неминуемого позора. Обращаясь к Аппию, Вергиний выкрикнул, что проклятье за эту кровь пусть падет на децемвира. В то время как народ, приведенный в ужас таким неслыханным делом, толпился вокруг трупа прекрасной девушки, децемвир дал своим полицейским служителям приказание привести к нему отца, а потом и жениха, для того чтобы немедленно подвергнуть их ответственности за сопротивление его власти. Тогда мера переполнилась. Под защитой разъяренной толпы отец и жених девушки спаслись от сыщиков деспота, и, в то время как сенат дрожал от страха и не знал на что решиться, они появились в обоих лагерях вместе с многочисленными свидетелями страшного происшествия.

 

            Вергиний же, все еще держа в руках роковой нож, немедленно возвратился в лагерь. Его сопровождала толпа горожан. Когда воины узнали, что произошло, они возмутились. А горожане, пришедшие вместе с Вергинием, еще прибавляли красок, описывая ужасное злодейство, совершенное Аппием Клавдием. Децемвиры, находившиеся в воинском лагере, ничего не могли поделать с возмутившимся войском. Нарушая воинскую дисциплину, воины покинули лагерь и двинулись к Риму. О неслыханном деле было всем рассказано, и перед взорами каждого раскрылась та пропасть, которую создало в гарантиях общественной безопасности отсутствие трибунского заступничества; тогда сыновья повторили то, что было некогда сделано их отцами. Войска снова покинули своих начальников и, пройдя в боевом порядке по городу, снова удалились на священную гору, где снова выбрали своих трибунов. Децемвиры все еще отказывались сложить с себя власть; тогда войска появились в городе вместе со своими трибунами и стали лагерем на Авентине. Наконец, когда гражданская война уже казалась неизбежной и ежечасно можно было ожидать уличной битвы, децемвиры отказались от своей незаконно присвоенной и опозоренной власти, а консулы Луций Валерий и Марк Гораций уладили вторичное соглашение, которым был восстановлен народный трибунат. Возбужденное против децемвиров уголовное преследование окончилось тем, что двое из них, которые были всех более виновны, — Аппий Клавдий и Спурий Оппий — сами лишили себя жизни в тюрьме; восемь остальных были отправлены в изгнание, а их имущество было конфисковано в пользу государства. Дальнейшее судебное преследование было прекращено благоразумным и умеренным народным трибуном Марком Дуилием, который своевременно употребил в дело свое veto.

            Результаты децемвиральной революции.

            Так гласит рассказ, очевидно начертанный римскими аристократами. На деле все обстояло несколько иначе. После упразднения царской власти и после учреждения народного трибуната учреждение децемвирата было третьей великой победой плебеев, а что противная партия питала ненависть и к этому нововведению и к главе децемвиров Аппию Клавдию, очевидно. Этим плебеи достигли пассивного права избрания в высшую общинную должность и общего земского уложения, и, конечно, не они имели оснований восставать против новой магистратуры и с оружием в руках восстанавливать чисто аристократическое консульское правление. Только аристократическая партия могла преследовать такую цель, и когда выбранные частью из патрициев и частью из плебеев децемвиры попытались остаться в должности долее положенного срока, то против этого должна была прежде всех восстать знать. При этом она без сомнения не преминула напомнить плебеям, что у них был отнят трибунат.

            Когда же знати удалось устранить децемвиров, то после их падения плебеи снова взялись за оружие, для того чтобы обеспечить за собою результаты как первой революции 260 г. [494 г.], так и более позднего народного движения; появление же валериевых и горациевых законов 305 г. [449 г.] можно объяснить только как компромисс, которым закончилось это столкновение. Сделка естественным образом была в пользу плебеев и еще раз значительно уменьшила власть знати. Что народный трибунат был восстановлен, что исторгнутое у аристократии городское право было окончательно введено в силу и что консулы были обязаны им руководствоваться, разумеется само собой. Впрочем, с введением этого права трибы лишились юрисдикции по уголовным делам, которую они себе незаконно присвоили; но трибуны получили ее обратно, так как был найден путь, дозволявший им вступать в подобных случаях в переговоры с центуриями. Да и оставленного за ними права назначать денежные пени в неограниченном размере и представлять свои приговоры на утверждение комиций по трибам было достаточно, для того чтобы уничтожить гражданское существование всякого противника из патрициев.

            Далее было постановлено центуриями, по предложению консулов, что впредь всякое должностное лицо, включая диктатора, должно допускать при своем назначении апелляцию, а кто назначил бы какое-нибудь должностное лицо вопреки этому постановлению, тот должен был поплатиться за это своей головой. В остальном власть диктатора оставалась такою же, какою была прежде: трибун не мог кассировать его официальных постановлений также, как кассировал постановления консулов. Дальнейшее ограничение консульского полновластия заключалось в том, что ведение военной кассой было поручено двум избираемым общиною казначеям (quaestores), которые были впервые назначены на 307 г. [447 г.] Назначение как обоих новых казначеев на военное время, так и обоих прежних должностных лиц, заведовавших городской кассой, было теперь предоставлено общине; за консулом же осталось вместо выбора лишь руководство выборами. Собрание, на котором выбирались казначеи, состояло из всех оседлых людей без различия — патрициев и плебеев — и подавало голоса по кварталам; это было новой уступкой в пользу плебейских земледельцев, влияние которых сказывалось гораздо сильнее на этих собраниях, чем на собраниях по центуриям.

            Еще богаче последствиями было то, что трибуны были допущены к участию в сенатских прениях. Впрочем, сенат считал для себя унижением допускать трибунов в самую залу заседаний, и потому им было отведено место на скамье у дверей, откуда они могли следить за прениями. Трибунское право veto было распространено и на постановления сената в его полном составе, с тех пор, как сенат превратился из совещательного собрания в исполнительное, а эта перемена, без сомнения, в первый раз произошла тогда, когда плебисцит был признан обязательным для всей общины; естественно, что с тех пор трибунам было предоставлено некоторое участие в совещаниях курии. Наконец, чтобы предотвратить подлог и фальсификацию сенатских решений, от подлинности которых зависела и обязательная сила важнейших плебисцитов, было постановлено, что впредь они будут находиться на хранении не только у патрицианских городских квесторов в храме Сатурна, но и у плебейских эдилов в храме Цереры. Таким образом, борьба, предпринятая с целью упразднить власть народных трибунов, окончилась вторичным и уже окончательным признанием их права кассировать по их усмотрению как отдельные административные акты по просьбе пострадавших от них лиц, так и решения высших государственных властей. Как личная неприкосновенность трибунов, так и непрерывное существование их коллегии в полном составе были снова обеспечены самыми священными клятвами и всем, что есть в религии внушающего благоговейный страх, равно как самыми ясными узаконениями. С тех пор в Риме уже никогда не делалось попытки упразднить должность народных трибунов.