Политический клуб имени М. Горького

Отделение общественного движения "Суть времени" в ЮЗАО г. Москвы

3-я Пуническая война (149-146 гг до н.э.)

  1. Политическая обстановка

  2. Марк Порций Катон

  3. Карфаген и Нумидия

  4. Повод к войне

  5. Рим объявляет войну Карфагену

  6. Сопротивление карфагенян

  7. Положение Карфагена

  8. Осада

  9. Сципион Эмилиан

  10. Взятие Карфагена

  11. Разрушение Карфагена

  12. Итоги

Политическая обстановка

После победы над Ганнибалом за пятьдесят лет между 2-й и 3-й Пуническими войнами, Рим стал главным государством Средиземноморья. В короткие сроки были побеждены Македония, покорена Греция, разбит в битве при Магнесии сирийский царь Антиох Великий. Малая Азия и Египет стали подконтрольны римлянам. Испания стала провинцией, и туда согласно закону ежегодно назначался консул. Все военные и внешнеполитические вопросы союзников и вассалов решались в Риме, в римский сенат стояли очереди из чужеземных послов, заграничных вельмож и даже царей. Авторитет римского государства был непререкаем. Таковы были основы нового миропорядка, заложенные Публием Корнелием Сципионом и его единомышленниками.

Марк Порций Катон

Катон родился в семье простого крестьянина, в маленьком провинциальном городке Тускулуме. Смолоду он отличался железным здоровьем, никогда ничем не болел, дожил почти до девяноста лет и перед смертью имел сына. Он жил в своем простом деревенском домике, обрабатывал землю вместе с рабами в грубой тунике или нагой. Катон славился как отличный хозяин. Мало было столь расчетливых и домовитых людей, как он. Он все делал сам: умел и пирог испечь, и поле вспахать, и дать больному волу лекарство.

Все это привлекло к нему внимание знатного соседа Валерия Флакка, патриция, чья земля граничила с полем этого сурового крестьянина. Флакк был в восторге: грубая простота Катона, его суровость и честность пленили его. Ему казалось, что он видит живого Мания Курия Дентата, домик которого сохранился неподалеку и напоминал живущим об этом великом полководце. Катон же говорил Флакку, что Маний Курий для него образец и идеал.

Валерий решил перевезти это чудо в Рим, где Катон очутился в кругу римской аристократии, в кругу, ему глубоко чуждом и враждебном. Все эти Корнелии, Эмилии и Квинктии были утонченны и изящны, их отцы, деды и прадеды были в Риме консулами и триумфаторами, и они держали себя как наследные принцы. Они привыкли беседовать с царями, а клиентами их были целые города и государства. С восемнадцати лет они командовали войсками. Все это придавало их манерам то гордое спокойствие, которое так поражало иноземцев. Недаром один грек, побывавший в римском сенате, заметил: «То было собрание царей». На Катона смотрели как на выскочку, нового человека, неотесанного деревенского жителя, и он навсегда запомнил их высокомерие.

После Второй Пунической войны римская аристократия стала окружать себя роскошью, блеском, изысканным великолепием. Начали жить на широкую ногу, жилища свои украшали греческими статуями и картинами, заказывали дорогие обеды, изящно одевались, устраивали веселые театральные игры, декламировали греческие стихи. И вот среди всего этого блеска, среди великолепных коней с пурпурными чепраками, среди ослепительных колесниц, среди изящных дам в тончайших платьях со шлейфами, среди волн завитых кудрей и аромата духов резко выделялась пуритански суровая темная фигура Катона. Все это милое возрожденческое веселье он назвал мерзостью и объявил ему войну. Катон обрушился со всей силой своего красноречия на все то, что он называл новые нравы. Главными своими врагами он почитал роскошь, новые легкие нравы и все греческое. Он ненавидел греков и «смешивал с грязью всю греческую науку и образование». Его великая борьба против новых нравов началась с юности и продолжалась всю жизнь.

Но Катон не довольствовался политическими речами, и, чтобы раздавить многоглавую гидру, называемую им новыми нравами, он взялся за перо. Это дает нам возможность оценить неиссякаемые таланты этого человека, его фанатизм, упрямство и напористость. Один лишь перечень его произведений поражает. Он издал трактаты по медицине и по сельскому хозяйству, по риторике и военной дисциплине, по гражданскому праву, сборник своих речей и сборник острот, римскую историю и книгу с выразительным названием «Песнь о нравах». И во всех этих произведениях виден ум цепкий и оригинальный.

Несмотря на яростные нападки на роскошь и либеральные нравы, сам Катон не был беден, а всю жизнь приумножал и копил богатства, не гнушаясь даже работорговли и ростовщичества. Которое сам же и осуждал. Но лицемером Катон не был. Он был, пожалуй, первый политик, который создал свой образ и образ этот рекламировал. Все, что мы знаем о жизни Катона, о его скромности и умеренности, мы знаем только с его слов. этот поклонник старины, был вовсе не консерватор, а самый смелый и решительный новатор. Новатор во всем — первый написал историю на латыни, первый составил медицинский трактат, первый построил базилику, первый ввел суды как способ нападения,первый ввел совершенно новые методы хозяйствования, от которых предки пришли бы в ужас. И тем не менее он упорно держался за авторитет предков. 

Римлянину нужно было постоянно убеждать в своей правоте сограждан, а для этого он должен был говорить красиво и логично. Он убеждал народ на Форуме, убеждал отцов в сенате, убеждал даже воинов перед битвой, и речи эти вливали в них мужество. Речь сопровождала квирита всю его жизнь. Красноречие было необходимо римлянам как воздух. Но только Катон, изощряя и совершенствуя это искусство ежедневно, превратил его в настоящую шпагу для борьбы с врагами, он отточил и закалил это оружие и в конце концов сделался неуязвимым. Едва ли не ежедневно Порций стал выступать против своих врагов с громкими судебными процессами. Именно он превратил судебные дела в настоящие поединки, развертывавшиеся на Форуме. весь Рим стекался посмотреть на это захватывающее зрелище. В самом деле, что могло быть увлекательнее и драматичнее, чем вид этих двух противников, часто первых людей Республики, которые сходились в бою, обдавая друг друга целым фонтаном отточенных метких слов и мыслей. И народ, замирая, следил за этой битвой, зная, что она должна кончиться гражданской смертью одного из бойцов.

Катон, с которым враждовали чуть ли не все могущественные люди Рима, словно атлет, боролся до глубокой старости и ни разу не был сбит с ног. Многократно участвовал он в судебных процессах то в качестве обвинителя, то в качестве обвиняемого. Он подвел под наказание многих своих противников, сам же не подвергся ему ни разу, причем действенным оружием защиты и нападения ему служила сила речи Последний раз он защищался в возрасте восьмидесяти шести лет, обвинял — в девяносто ( Liv., XXXIX, 40).

Обладая столь великолепным оружием, будучи ловким и находчивым, Катон стремительно шел вверх по лестнице почестей, сметая с пути всех соперников. В 199 году до н. э. он был плебейским эдилом. В следующем же году Катон стал претором и управлял Сардинией. В его лице, говорит Плутарх, власть римлян вызывала у подданных и страх, и восхищение ( Plut. Cat. mai., 6). В 195 году до н. э. — он консул. По окончании консулата он управлял Испанией. В 190 году до н. э. враги привлекли к суду Катона за его действия в Испании. Плиний пишет, что Катон был лучшим императором своего времени, то есть лучшим полководцем. А мы знаем, что императором он был однажды, в Испании. Значит, именно эта кампания прославила его имя. Но не все современники разделяли восторг Плиния. Действия Катона вызвали всеобщее восстание в провинции. Тщетно Катон его подавлял. Не успевал он дойти до Тарракона — иберы восставали вновь. Порций столкнулся с партизанской войной. Консул продавал в рабство целые племена, отнимал у испанцев оружие — тщетно. Замирить Испанию удалось лишь Сципиону Эмилиану, приемному внуку Публия Сципиона Африканского, будущему победителю Карфагена.

Сокрушив всех своих врагов, Катон наконец достиг вожделенной цензуры. Она принесла ему бессмертную славу. Ведь он получил от народа законное право карать чужие грехи. И если Сципиона современники назвали Африканским, Тита — Освободителем Эллады, то Катон за свои подвиги был назван Цензором. И вот этот неутомимый, энергичный человек, побывавший в Карфагене и союзных городах и своими глазами увидевший возрождавшуюся мощь смертельного врага Рима, стал призывать сенат начать войну, а все свои речи на любую тему заканчивать фразой «а кроме того, я считаю, что Карфаген должен быть разрушен».

Карфаген и Нумидия

В Ливии поряд­ки, вве­ден­ные рим­ля­на­ми, поко­и­лись, глав­ным обра­зом, на рав­но­ве­сии меж­ду госу­дар­ством кочев­ни­ков под управ­ле­ни­ем Мас­си­нис­сы и горо­дом Кар­фа­ге­ном. При энер­гич­ном и умном прав­ле­нии Мас­си­нис­сы цар­ство его рос­ло, креп­ло и циви­ли­зо­ва­лось (I, 636). Кар­фа­ген тоже окреп, бла­го­да­ря толь­ко одно­му фак­ту отсут­ствия вой­ны; он достиг тако­го же богат­ства и чис­лен­но­сти насе­ле­ния, как и во вре­мя сво­е­го поли­ти­че­ско­го могу­ще­ства. Рим­ляне с пло­хо скры­ва­е­мой зави­стью и стра­хом смот­ре­ли на, каза­лось, несо­кру­ши­мое про­цве­та­ние сво­е­го ста­ро­го сопер­ни­ка. Более 30 лет длил­ся спор меж­ду Кар­фа­ге­ном и Мас­си­нис­сой из-за окру­га Эмпо­рии у Мало­го Сир­та, одной из пло­до­род­ней­ших кар­фа­ген­ских обла­стей; спор был, нако­нец (око­ло 594 г.) [160 г.], раз­ре­шен рим­ски­ми комис­са­ра­ми: кар­фа­ге­няне долж­ны были очи­стить горо­да в Эмпо­рии, остав­ши­е­ся в их вла­де­нии, и упла­тить царю 500 талан­тов в виде ком­пен­са­ции за непра­во­мер­ное поль­зо­ва­ние дан­ной тер­ри­то­ри­ей. В резуль­та­те Мас­си­нис­са немед­лен­но захва­тил дру­гой кар­фа­ген­ский округ на запад­ной гра­ни­це кар­фа­ген­ской тер­ри­то­рии — город Тус­ку — и обшир­ные поля у Баг­ра­да. Кар­фа­ге­ня­нам оста­ва­лось лишь сно­ва начать тяж­бу в Риме без вся­кой надеж­ды на успех. После дли­тель­ной и несо­мнен­но умыш­лен­ной про­во­лоч­ки в Афри­ку при­бы­ла новая комис­сия (597) [157 г.]. Но кар­фа­ге­няне не хоте­ли без­ого­во­роч­но под­чи­нить­ся ее тре­тей­ско­му реше­нию.

Таким обра­зом, спор меж­ду Кар­фа­ге­ном и Мас­си­нис­сой оста­вал­ся нере­шен­ным. Но посыл­ка комис­сии повлек­ла за собой более важ­ное реше­ние. Во гла­ве этой комис­сии сто­ял пре­ста­ре­лый Марк Катон. С удив­ле­ни­ем и доса­дой он соб­ствен­ны­ми гла­за­ми видел цве­ту­щее поло­же­ние искон­но­го вра­га Рима, его пло­до­род­ные поля, мно­го­люд­ные ули­цы, огром­ные запа­сы ору­жия в арсе­на­лах и бога­тый мате­ри­ал для фло­та. В мыс­лях он видел уже ново­го Ган­ни­ба­ла, кото­рый исполь­зу­ет все эти ресур­сы про­тив Рима. Катон при­шел к убеж­де­нию, что Рим будет в без­опас­но­сти лишь в том слу­чае, если Кар­фа­ген совер­шен­но исчезнет с лица зем­ли. По воз­вра­ще­нии на роди­ну Катон немед­лен­но изло­жил свои сооб­ра­же­ния в сена­те. Про­тив этой мелоч­ной поли­ти­ки высту­пи­ли с очень серьез­ны­ми аргу­мен­та­ми неко­то­рые пред­ста­ви­те­ли рим­ской ари­сто­кра­тии, обла­дав­шие более широ­ким кру­го­зо­ром, осо­бен­но Сци­пи­он Нази­ка. Они дока­зы­ва­ли, что бес­смыс­лен­но боять­ся купе­че­ско­го горо­да, что фини­кий­ское насе­ле­ние Кар­фа­ге­на все более отвы­ка­ет от воен­но­го дела и от воин­ствен­ных замыс­лов, что суще­ство­ва­ние это­го бога­то­го тор­го­во­го горо­да вполне сов­ме­сти­мо с поли­ти­че­ской геге­мо­ни­ей Рима. Они счи­та­ли даже воз­мож­ным пре­вра­ще­ние Кар­фа­ге­на в рим­ский про­вин­ци­аль­ный город; по их мне­нию, это, пожа­луй, было бы жела­тель­но даже для самих фини­ки­ян, по срав­не­нию с нынеш­ним поло­же­ни­ем. Но Катон доби­вал­ся не под­чи­не­ния, а пол­но­го уни­что­же­ния нена­вист­но­го горо­да. Глав­ны­ми же и наи­бо­лее вли­я­тель­ны­ми сто­рон­ни­ка­ми Като­на яви­лись рим­ские бан­ки­ры и круп­ные куп­цы, кото­рым в слу­чае раз­ру­ше­ния Кар­фа­ге­на долж­ны были достать­ся его богат­ство и тор­гов­ля. Боль­шин­ством голо­сов было реше­но при пер­вом удоб­ном слу­чае начать вой­ну с Кар­фа­ге­ном.

Повод к войне

Жела­тель­ный повод ско­ро нашел­ся. Раз­дра­жен­ные нару­ше­ни­ем сво­их прав со сто­ро­ны Мас­си­нис­сы и рим­лян, кар­фа­ге­няне поста­ви­ли во гла­ве сво­е­го управ­ле­ния Гасдру­ба­ла и Кар­та­ло­на, вождей пат­ри­о­ти­че­ской пар­тии. Подоб­но ахей­ским пат­ри­о­там, эти вожди не наме­ре­ва­лись вос­ста­вать про­тив рим­ско­го гла­вен­ства, но твер­до реши­ли, в слу­чае надоб­но­сти с ору­жи­ем в руках, отста­и­вать про­тив Мас­си­нис­сы пра­ва Кар­фа­ге­на, уста­нов­лен­ные дого­во­ра­ми. Одновре­мен­но для отра­же­ния ожи­да­е­мых напа­де­ний Мас­си­нис­сы было орга­ни­зо­ва­но силь­ное вой­ско; оно состо­я­ло из сво­бод­ных нуми­дий­цев во гла­ве с Арио­бар­за­ном, вну­ком Сифак­са (око­ло 600 г.) [154 г.]. Одна­ко Мас­си­нис­са был настоль­ко бла­го­ра­зу­мен, что не стал гото­вить­ся к войне, а пере­дал вопрос о спор­ной тер­ри­то­рии у Баг­ра­да на тре­тей­ское реше­ние рим­лян и обя­зал­ся без­услов­но под­чи­нить­ся послед­не­му.

Сенат потре­бо­вал немед­лен­но­го роспус­ка вой­ска и уни­что­же­ния запа­сов, собран­ных для фло­та. Кар­фа­ген­ская геру­сия гото­ва была согла­сить­ся, но народ­ная тол­па вос­про­ти­ви­лась это­му, и жиз­ни рим­ских послов, явив­ших­ся в Кар­фа­ген с этим тре­бо­ва­ни­ем, угро­жа­ла опас­ность. Мас­си­нис­са отпра­вил в Рим сво­е­го сына Гулус­су с пору­че­ни­ем поста­вить Рим в извест­ность о непре­кра­ща­ю­щих­ся при­го­тов­ле­ни­ях Кар­фа­ге­на к войне на суше и на море и добить­ся уско­ре­ния объ­яв­ле­ния вой­ны. Рим отпра­вил в Кар­фа­ген новое посоль­ство из 10 чело­век. Оно под­твер­ди­ло, что Кар­фа­ген дей­стви­тель­но гото­вит­ся к войне (602) [152 г.]. Катон тре­бо­вал без­услов­но­го объ­яв­ле­ния вой­ны; сенат отверг это тре­бо­ва­ние, но решил на тай­ном засе­да­нии, что вой­на будет объ­яв­ле­на, если кар­фа­ге­няне не согла­сят­ся рас­пу­стить свое вой­ско и сжечь свой мате­ри­ал для фло­та. Меж­ду тем в Афри­ке уже нача­лись бои. Мас­си­нис­са отпра­вил обрат­но в Кар­фа­ген в сопро­вож­де­нии сво­е­го сына Гулус­сы лиц, изгнан­ных кар­фа­ге­ня­на­ми. Так как кар­фа­ге­няне запер­ли перед ними воро­та горо­да и при этом уби­ли несколь­ких из уда­ляв­ших­ся нуми­дий­цев, то Мас­си­нис­са дви­нул свои вой­ска, а пар­тия кар­фа­ген­ских пат­ри­о­тов так­же при­ве­ла свои силы в бое­вую готов­ность. Но Гасдру­бал, к кото­ро­му пере­шло началь­ство над кар­фа­ген­ской арми­ей, при­над­ле­жал к чис­лу тех злых гени­ев армии, кото­рых кар­фа­ге­няне обыч­но назна­ча­ли сво­и­ми пол­ко­вод­ца­ми. Этот тще­слав­ный и непо­во­рот­ли­вый чело­век не годил­ся для роли спа­си­те­ля от ката­стро­фы, кото­рой, пожа­луй, не мог­ли бы уже предот­вра­тить даже гений Гамиль­ка­ра и воен­ное искус­ство Ган­ни­ба­ла. Меж­ду кар­фа­ге­ня­на­ми и нуми­дий­ца­ми про­изо­шло боль­шое сра­же­ние. Кар­фа­ге­няне полу­чи­ли под­креп­ле­ние в соста­ве  6 000 нуми­дий­ских всад­ни­ков; их при­ве­ли началь­ни­ки, недо­воль­ные Мас­си­нис­сой. Вой­ско кар­фа­ге­нян вооб­ще пре­вос­хо­ди­ло непри­я­те­ля чис­лен­но­стью. Тем не менее оно потер­пе­ло пора­же­ние. Тогда кар­фа­ге­няне пред­ло­жи­ли усту­пить Мас­си­нис­се часть сво­ей тер­ри­то­рии и упла­тить ему кон­три­бу­цию. Одна­ко, мир­ный дого­вор не был заклю­чен, так как кар­фа­ген­ские пат­ри­о­ты отка­за­лись выдать пере­беж­чи­ков. Но вскоре Гасдру­ба­лу, окру­жен­но­му коль­цом непри­я­тель­ских войск, ско­ро при­шлось согла­сить­ся на все тре­бо­ва­ния Мас­си­нис­сы: выдать пере­беж­чи­ков, при­нять обрат­но изгнан­ни­ков, выдать ору­жие, прой­ти под ярмом и обя­зать­ся упла­чи­вать в тече­ние 50 лет по 100 талан­тов еже­год­но. Нуми­дий­цы, одна­ко, не выпол­ни­ли даже это­го дого­во­ра; они пере­би­ли без­оруж­ные остат­ки кар­фа­ген­ской армии при воз­вра­ще­нии ее в Кар­фа­ген.

Рим объявляет войну Карфагену

Для Рима появил­ся бла­го­вид­ный пред­лог для вой­ны — кар­фа­ге­няне нару­ши­ли усло­вия мир­но­го дого­во­ра, запре­щав­шие им вести вой­ны с союз­ни­ка­ми Рима и вой­ны вне пре­де­лов их тер­ри­то­рии (I, 618, 632), — и, сверх того, Кар­фа­ген уже зара­нее потер­пел пора­же­ние. Ита­лий­ские кон­тин­ген­ты были созва­ны в Рим, флот при­ве­ден в бое­вую готов­ность. Каж­дый момент мож­но было ожи­дать объ­яв­ле­ния вой­ны. Кар­фа­ге­няне сде­ла­ли все воз­мож­ное, чтобы предот­вра­тить угро­жав­ший удар. Вожди пат­ри­о­ти­че­ской пар­тии — Гасдру­бал и Кар­та­лон — были при­го­во­ре­ны к смерт­ной каз­ни; в Рим отпра­ви­ли посоль­ство, чтобы пере­ло­жить ответ­ствен­ность на осуж­ден­ных. Но одновре­мен­но с кар­фа­ге­ня­на­ми в Рим при­бы­ло посоль­ство от дру­го­го горо­да ливий­ских фини­ки­ян, от Ути­ки, с пол­но­мо­чи­я­ми пере­дать город в пол­ную власть Рима. Сно­ва отпра­ви­лось в Рим карфагенское посоль­ство с неогра­ни­чен­ны­ми пол­но­мо­чи­я­ми — на этот раз в 30 чело­век. Когда они при­бы­ли в Рим, вой­на была уже объ­яв­ле­на (нача­ло 605 г.) [149 г.] и удво­ен­ная кон­суль­ская армия поса­же­на на суда. Кар­фа­ге­няне все же пыта­лись еще раз отвра­тить гро­зу изъ­яв­ле­ни­ем пол­ной покор­но­сти. Сенат объ­явил им, что Рим согла­сен гаран­ти­ро­вать Кар­фа­ге­ну его вла­де­ния, его город­ское и сель­ское само­управ­ле­ние, непри­кос­но­вен­ность обще­ствен­но­го и част­но­го иму­ще­ства под усло­ви­ем, что кон­су­лам, отплыв­шим в Лили­бей, в месяч­ный срок будут выда­ны 300 детей пра­вя­щих семей в каче­стве залож­ни­ков и что кар­фа­ге­няне выпол­нят все даль­ней­шие рас­по­ря­же­ния; послед­ние дадут им кон­су­лы, в соот­вет­ствии с полу­чен­ны­ми инструк­ци­я­ми. Кар­фа­ге­ня­нам гаран­ти­ро­ва­ли все, что угод­но, за одним исклю­че­ни­ем — само­го горо­да; не было ска­за­но ни сло­ва о воз­вра­ще­нии войск, уже отплыв­ших в Афри­ку.

В Кар­фа­гене не нашлось государ­ствен­но­го дея­те­ля, кото­рый смог бы побу­дить непо­сто­ян­ную город­скую тол­пу к реши­тель­но­му сопро­тив­ле­нию или к пол­ной покор­но­сти. Полу­чив гроз­ную весть об объ­яв­ле­нии вой­ны и узнав в то же вре­мя о при­ем­ле­мом для них тре­бо­ва­нии залож­ни­ков, кар­фа­ге­няне выпол­ни­ли это тре­бо­ва­ние и не теря­ли надеж­ды на спа­се­ние; у них не нашлось муже­ства пред­ста­вить себе, что зна­чит зара­нее отдать себя на про­из­вол смер­тель­но­го вра­га. Кон­су­лы ото­сла­ли залож­ни­ков из Лили­бея в Рим и заяви­ли кар­фа­ген­ским послам, что о даль­ней­ших рас­по­ря­же­ни­ях они узна­ют в Афри­ке. Вой­ска выса­ди­лись, не встре­тив сопро­тив­ле­ния; им было достав­ле­но и затре­бо­ван­ное про­до­воль­ствие. Кар­фаген­ская геру­сия в пол­ном соста­ве яви­лась в город Ути­ку, в глав­ную квар­ти­ру рим­лян, для полу­че­ния даль­ней­ших при­ка­за­ний. Кон­су­лы преж­де все­го потре­бо­ва­ли разору­же­ния горо­да.Кар­фа­ген­ский совет покор­но выдал кон­су­лам все мате­ри­а­лы, заго­тов­лен­ные для фло­та, все воен­ное сна­ря­же­ние, хра­нив­ше­е­ся в арсе­на­лах, а так­же ору­жие, при­над­ле­жав­шее част­ным лицам, ито­го 3 000мета­тель­ных ору­дий и 200 000 ком­плек­тов ору­жия. Затем кар­фа­ге­няне обра­ти­лись к кон­су­лам с вопро­сом: будут ли даль­ней­шие тре­бо­ва­ния? Тогда встал кон­сул Луций Мар­ций Цен­зо­рин и объ­явил, что, по инструк­ции рим­ско­го сена­та, город Кар­фа­ген дол­жен быть раз­ру­шен, но его жите­лям раз­ре­ша­ет­ся селить­ся, где они поже­ла­ют, на сво­ей тер­ри­то­рии, одна­ко на рас­сто­я­нии не мень­ше 80 стадиев (16 км) от моря.

Сопротивление карфагенян

Это ужас­ное рас­по­ря­же­ние вну­ши­ло фини­ки­я­нам муже­ство отча­я­ния; С бес­при­мер­ным тер­пе­ни­ем кар­фа­ге­няне нес­ли раб­скую зави­си­мость от Рима и гнет его; столь же бес­при­мер­но было и неисто­вое вос­ста­ние это­го наро­да тор­гов­цев и море­пла­ва­те­лей, когда у них хоте­ли отнять уже не толь­ко государ­ствен­ную само­сто­я­тель­ность и сво­бо­ду, а их род­ной город и дав­но уже став­шее для них люби­мою роди­ной море. О надеж­де на спа­се­ние не мог­ло быть речи; Толпа в сво­ем бешен­стве обру­ши­лась на город­ских долж­ност­ных лиц, по сове­ту кото­рых были выда­ны залож­ни­ки и ору­жие, а так­же на ни в чем непо­вин­ных послов, осме­лив­ших­ся вер­нуть­ся в город с роко­вым изве­сти­ем. Слу­чай­но нахо­див­ши­е­ся в горо­де ита­ли­ки были пере­би­ты тол­пой, жаж­дав­шей хотя бы таким обра­зом зара­нее ото­мстить за гибель роди­ны. Реше­ния сопро­тив­лять­ся не было при­ня­то; невоз­мож­ность защи­щать­ся без ору­жия была слиш­ком оче­вид­на. Одна­ко город­ские воро­та были запер­ты, на город­ских сте­нах, с кото­рых сня­ты были мета­тель­ные ору­дия, заго­тов­ле­ны были гру­ды кам­ней, глав­ное коман­до­ва­ние пору­че­но было Гасдру­ба­лу — вну­ку Мас­си­нис­сы, все рабы объ­яв­ле­ны были сво­бод­ны­ми. Армия эми­гран­тов под коман­дой Гасдру­ба­ла, спас­ше­го­ся бег­ством, зани­ма­ла в это вре­мя всю кар­фа­ген­скую тер­ри­то­рию, за исклю­че­ни­ем несколь­ких горо­дов на восточ­ном бере­гу (Гад­ру­мет, Малый Леп­тис, Тапс, Ахул­ла) и горо­да Ути­ки, заня­тых рим­ля­на­ми. Эта армия мог­ла ока­зать Кар­фа­ге­ну неоце­ни­мую под­держ­ку в борь­бе. К Гасдру­ба­лу были отправ­ле­ны послы с прось­бой не отка­зать в помо­щи род­но­му горо­ду в мину­ту край­ней опас­но­сти. Одновре­мен­но кар­фа­ге­няне с чисто фини­кий­ской хит­ро­стью пыта­лись обма­нуть вра­га, скры­вая свое бес­пре­дель­ное озлоб­ле­ние под мас­кой сми­ре­ния. К кон­су­лам было отправ­ле­но посоль­ство с прось­бой о 30-днев­ном пере­ми­рии для отправ­ки послов в Рим. при­бы­тие послов под­кре­пи­ло есте­ствен­ное пред­по­ло­же­ние обо­их кон­су­лов, что совер­шен­но без­оруж­ный город после пер­во­го взры­ва отча­я­ния под­чи­нит­ся сво­ей уча­сти. Поэто­му кон­су­лы реши­ли отло­жить штурм горо­да. Кар­фа­ге­няне вос­поль­зо­ва­лись дра­го­цен­ной отсроч­кой и при­ня­лись изго­тов­лять мета­тель­ные ору­дия и воору­же­ние. Все насе­ле­ние без раз­ли­чия пола и воз­рас­та рабо­та­ло днем и ночью: стро­и­ли маши­ны, кова­ли ору­жие, лома­ли обще­ствен­ные зда­ния, чтобы добыть брев­на и металл, жен­щи­ны обре­за­ли воло­сы, чтобы изго­то­вить необ­хо­ди­мые для мета­тель­ных ору­дий кана­ты, в неве­ро­ят­но корот­кий срок город­ские сте­ны были сно­ва укреп­ле­ны и вои­ны воору­же­ны. Обо всем этом ниче­го не зна­ли кон­су­лы, нахо­див­ши­е­ся со сво­им вой­ском на рас­сто­я­нии все­го несколь­ких миль; Когда, нако­нец, кон­су­лам надо­е­ло ожи­да­ние, они высту­пи­ли из сво­е­го лаге­ря (близ Ути­ки). Они вооб­ра­жа­ли, что их армия взой­дет на без­за­щит­ные город­ские сте­ны про­сто с помо­щью лест­ниц. Како­вы же были их удив­ле­ние и ужас, когда они опять уви­де­ли на сте­нах ката­пуль­ты и когда весь мно­го­люд­ный город, в кото­рый они наде­я­лись всту­пить столь же лег­ко, как всту­па­ют в ничем неза­щи­щен­ное селе­ние, ока­зал­ся спо­соб­ным к обо­роне и гото­вым защи­щать­ся до послед­ней кап­ли кро­ви.

Положение Карфагена

Кар­фа­ген был силь­ной кре­по­стью по сво­е­му гео­гра­фи­че­ско­му поло­же­нию и бла­го­да­ря искус­ству сво­их жите­лей; послед­ним не раз при­хо­ди­лось рас­счи­ты­вать на проч­ность сво­их город­ских стен. В обшир­ном Тунис­ском зали­ве, огра­ни­чен­ном с запа­да мысом Фари­на, с восто­ка — мысом Бон, высту­па­ет с запа­да на восток узкая поло­са зем­ли, омы­ва­е­мая с трех сто­рон морем и лишь с запад­ной сто­ро­ны при­мы­ка­ю­щая к мате­ри­ку. Со сто­ро­ны мате­ри­ка, где усло­вия мест­но­сти не защи­ща­ли горо­да, для укреп­ле­ния его было исполь­зо­ва­но все, что было извест­но тогдаш­не­му фор­ти­фи­ка­ци­он­но­му искус­ству. Эти укреп­ле­ния, как сви­де­тель­ству­ют недав­но откры­тые остат­ки их, сов­па­да­ю­щие с опи­са­ни­ем Поли­бия, состо­я­ли из наруж­ной сте­ны тол­щи­ной в 6½ футов и огром­ных казе­ма­тов сза­ди сте­ны, веро­ят­но, на всем ее про­тя­же­нии. Казе­ма­ты отде­ля­лись от наруж­ной сте­ны кры­тым про­хо­дом шири­ной в 6 футов и име­ли в глу­би­ну 14 футов, не счи­тая двух стен, перед­ней и зад­ней, шири­ной каж­дая не менее 3 футов. Этот гро­мад­ный вал, сло­жен­ный цели­ком из огром­ных глыб, воз­вы­шал­ся дву­мя яру­са­ми до 45 футов, не счи­тая зуб­цов и мощ­ных четы­рехъ­ярус­ных башен. В ниж­нем яру­се казе­ма­тов нахо­ди­лись стой­ла для 300 сло­нов и запа­сы кор­ма для них, а в верх­нем — конюш­ни, скла­ды и казар­мы.

Холм, на кото­ром сто­я­ла кре­пость, назы­вал­ся Бир­са (на сирий­ском язы­ке birtha зна­чит кре­пость). Три состав­ные части горо­да — ста­рый город, пред­ме­стье и клад­би­ще — зани­ма­ли всю шири­ну полу­ост­ро­ва на сто­роне, обра­щен­ной к зали­ву. Доступ к ним был воз­мо­жен лишь по двум боль­шим доро­гам, вед­шим в Ути­ку и Тунис по узкой косе; послед­няя не была заго­ро­же­на сте­ной, одна­ко пред­став­ля­ла наи­луч­шие мест­ные усло­вия для армии, груп­пи­ру­ю­щей­ся под защи­той горо­да или выхо­дя­щей на его защи­ту. Труд­ная зада­ча овла­деть столь хоро­шо укреп­лен­ным горо­дом ослож­ня­лась еще тем, что сам город и его вла­де­ния, все еще насчи­ты­вав­шие 800 посе­ле­ний и нахо­див­ши­е­ся боль­шей частью во вла­сти пар­тии эми­гран­тов, рас­по­ла­га­ли зна­чи­тель­ны­ми ресур­са­ми; к это­му при­со­еди­ня­лись враж­до­вав­шие с Мас­си­нис­сой сво­бод­ные и полу­сво­бод­ные ливий­ские пле­ме­на. Таким обра­зом кар­фа­ге­няне име­ли воз­мож­ность не огра­ни­чи­вать­ся обо­ро­ной горо­да, а выста­вить в поле мно­го­чис­лен­ную армию.

Осада

Кон­су­лам пред­сто­я­ла дале­ко не лег­кая зада­ча, когда им при­шлось начать по всем пра­ви­лам оса­ду. Маний Мани­лий, коман­до­вав­ший сухо­пут­ны­ми вой­ска­ми, стал лаге­рем про­тив стен кре­по­сти, а Луций Цен­зо­рин подо­шел со сво­им фло­том со сто­ро­ны зали­ва и при­сту­пил к воен­ным дей­стви­ям на зем­ля­ной косе. Кар­фа­ген­ская армия под началь­ством Гасдру­ба­ла рас­по­ло­жи­лась на дру­гом бере­гу зали­ва, у кре­по­сти Нефе­рис. Отсю­да она затруд­ня­ла рабо­ту рим­ских сол­дат, послан­ных рубить лес для построй­ки осад­ных ору­дий. Мно­го людей пере­бил у рим­лян искус­ный началь­ник кар­фа­ген­ской кон­ни­цы Гимиль­кон Фамея. Тем вре­ме­нем Цен­зо­рин постро­ил на зем­ля­ной косе два боль­ших тара­на. С их помо­щью рим­ляне про­ло­ма­ли здесь брешь в самом сла­бом месте город­ской сте­ны, но при­ступ при­шлось отло­жить, так как уже насту­пил вечер. Ночью оса­жден­ным уда­лось заде­лать бо́льшую часть бре­ши и при вылаз­ке так испор­тить рим­ские маши­ны, что на дру­гой день они уже не дей­ство­ва­ли. Рим­ляне все же отва­жи­лись пой­ти на при­ступ; но брешь, а так­же при­мы­кав­шие к ней отрез­ки сте­ны и рас­по­ло­жен­ные побли­зо­сти дома ока­за­лись силь­но защи­щен­ны­ми — здесь было мно­го бой­цов. Рим­ляне про­дви­га­лись крайне неосто­рож­но и были отра­же­ны с боль­ши­ми для них поте­ря­ми. Они потер­пе­ли бы еще более тяже­лое пора­же­ние, если бы не преду­смот­ри­тель­ность воен­но­го три­бу­на Сци­пи­о­на Эми­ли­а­на. Попыт­ка Мани­лия взять непри­ступ­ные сте­ны кре­по­сти закон­чи­лась еще мень­шим успе­хом. Таким обра­зом, оса­да затя­ну­лась. Болез­ни, рас­про­стра­нив­ши­е­ся в лаге­ре рим­лян в резуль­та­те лет­не­го зноя, отъ­езд Цен­зо­ри­на, само­го спо­соб­но­го из рим­ских вое­на­чаль­ни­ков, недо­воль­ство и без­дей­ствие Мас­си­нис­сы (он, конеч­но, не мог радо­вать­ся тому, что рим­ляне соби­ра­лись захва­тить добы­чу, на кото­рую он сам рас­счи­ты­вал), нако­нец, смерть это­го девя­но­сто­лет­не­го царя, после­до­вав­шая в кон­це 605 г. [149 г.], — всё это заста­ви­ло рим­лян совер­шен­но пре­кра­тить насту­па­тель­ные опе­ра­ции. Оба похо­да про­тив армии Гасдру­ба­ла не увен­ча­лись успе­хом; пер­вый поход едва не кон­чил­ся пол­ным раз­гро­мом вслед­ствие пло­хо­го руко­вод­ства и небла­го­при­ят­ных усло­вий мест­но­сти.

Эта вой­на про­те­ка­ла бес­слав­но для пол­ко­вод­цев и всей рим­ской армии в целом, но зато бле­стя­щи были заслу­ги воен­но­го три­бу­на Сци­пи­о­на Эми­ли­а­на. Во вре­мя ноч­но­го напа­де­ния вра­гов на рим­ский лагерь Сци­пи­он с несколь­ки­ми эскад­ро­на­ми кон­ни­цы ата­ко­вал непри­я­те­ля с тыла и при­ну­дил его к отступ­ле­нию.Про­чие рим­ские вое­на­чаль­ни­ки, и осо­бен­но сам кон­сул, отпу­ги­ва­ли сво­им веро­лом­ством те горо­да и тех пар­тий­ных вождей, кото­рые гото­вы были идти на согла­ше­ние с Римом; но Сци­пи­о­ну уда­лось пере­ма­нить на сто­ро­ну рим­лян одно­го из самых даро­ви­тых из этих вождей, Гимиль­ко­на Фамею, с 2 200 всад­ни­ка­ми. Сци­пи­он выпол­нил заве­ща­ние Мас­си­нис­сы о раз­де­ле его цар­ства меж­ду тре­мя его сыно­вья­ми — Мицип­сой, Гулус­сой и Маста­на­ба­лом. После это­го Сци­пи­он при­влек в ряды рим­лян Гулус­су, искус­но­го пред­во­ди­те­ля кон­ни­цы, достой­но­го про­дол­жа­те­ля сво­е­го отца в этом деле. Таким обра­зом был вос­пол­нен силь­но ощу­щав­ший­ся в рим­ском вой­ске недо­ста­ток кава­ле­рии. Тон­кое и в то же вре­мя про­стое обхож­де­ние Сци­пи­о­на напо­ми­на­ло ско­рее его род­но­го отца, чем того, чье имя он носил, и побеж­да­ло даже завист­ни­ков; имя Сци­пи­о­на было у всех на устах в лаге­ре и в сто­ли­це.

Меж­ду тем насту­пил конец года и вме­сте с ним сме­на глав­но­го коман­до­ва­ния. Кон­сул Луций Писон, явив­ший­ся в армию с боль­шим опоз­да­ни­ем (606) [148 г.], при­нял началь­ство над сухо­пут­ной арми­ей, а Луций Ман­цин стал во гла­ве фло­та. Но если их пред­ше­ствен­ни­ки доби­лись немно­го­го, то при новых вое­на­чаль­ни­ках дело совер­шен­но не дви­га­лось впе­ред. Вме­сто того чтобы оса­ждать Кар­фа­ген или высту­пить про­тив армии Гасдру­ба­ла, Писон про­из­во­дил напа­де­ния на мел­кие при­мор­ские фини­кий­ские горо­да — боль­шей частью тоже без­успеш­но. Так, напри­мер, город Клу­пея отра­зил его напа­де­ние; оса­да Гип­по­на Диа­ри­та дли­лась все лето; оса­жден­ные два раза сжи­га­ли осад­ные маши­ны рим­лян, и послед­ние в кон­це кон­цов позор­но отсту­пи­ли. Город Неа­поль, прав­да, был взят, но раз­граб­ле­ние его в нару­ше­ние дан­но­го сло­ва не мог­ло содей­ство­вать даль­ней­шим успе­хам рим­ско­го ору­жия. Кар­фа­ге­няне вос­пря­ну­ли духом. Нуми­дий­ский шейх Вифий с 800 всад­ни­ков пере­шел на их сто­ро­ну. Послы кар­фа­ге­нян пыта­лись завя­зать сно­ше­ния так­же с царя­ми нуми­дий­ским и мавре­тан­ским и даже с маке­дон­ским лже-Филип­пом. Пожа­луй, не столь­ко воен­ные дей­ствия рим­лян, сколь­ко внут­рен­ние раз­до­ры сре­ди самих кар­фа­ге­нян поме­ша­ли тому, чтобы их дела при­ня­ли еще более бла­го­при­ят­ный обо­рот. Так, эми­грант Гасдру­бал воз­бу­дил недо­ве­рие к дру­го­му Гасдру­ба­лу, быв­ше­му вое­на­чаль­ни­ком в горо­де; пово­дом для подо­зре­ний послу­жи­ло род­ство послед­не­го с Мас­си­нис­сой, и он был убит в зда­нии город­ско­го сове­та.



Сципион Эмилиан

Чтобы создать пере­лом римский сенат вме­сто долж­но­сти эди­ла, кото­рой Сци­пи­он доби­вал­ся в это вре­мя, предо­ста­вил ему кон­су­лат до уста­нов­лен­но­го сро­ка, отме­нив зако­ны, запре­щав­шие это, и вме­сте с этим пору­чил ему веде­ние вой­ны в Афри­ке. Сци­пи­он при­был в Ути­ку (607) [147 г.] в очень важ­ный момент. Рим­ский адми­рал Ман­цин и его немногочисленный отряд, на кото­рый Писон воз­ло­жил номи­наль­ное про­дол­же­ние оса­ды,оказался в край­ней опас­но­сти. Обосновавшись возле предместья Магалия, в результате неудавшегося штурма, отряд Писоан оказался заблокирован карфагенянами и остался без продовольствия. Такое поло­же­ние застал Сци­пи­он. Он немед­лен­но поса­дил на кораб­ли при­быв­шие с ним вой­ска и опол­че­ние горо­да Ути­ки и отпра­вил их к угро­жа­е­мо­му пунк­ту. Им уда­лось спа­сти нахо­див­ший­ся там отряд и удер­жать за собой ска­лу. После этого Сципион вернулся в лагерь Писона. чтобы при­нять началь­ство над вой­ском и пове­сти его обрат­но к Кар­фа­ге­ну. Но Гасдру­бал и Вифий, вос­поль­зо­вав­шись его отсут­стви­ем, пере­дви­ну­ли свой лагерь к само­му горо­ду и воз­об­но­ви­ли напа­де­ние на рим­ский отряд, сто­яв­ший на ска­ле у Мага­лии. Одна­ко и на этот раз Сци­пи­он вовре­мя при­был на помощь с аван­гар­дом сво­их глав­ных сил. После это­го рим­ляне воз­об­но­ви­ли оса­ду и вели ее упор­нее преж­не­го. Сци­пи­он преж­де все­го очи­стил лагерь от вся­ко­го сбро­да и от мар­ки­тан­тов и сно­ва ввел стро­гую дис­ци­пли­ну.

Рим­ляне ночью пошли при­сту­пом на пред­ме­стье. При­дви­нув к стене осад­ную баш­ню оди­на­ко­вой высо­ты с зуб­ца­ми сте­ны, они пере­бра­лись на сте­ну и отво­ри­ли неболь­шую калит­ку, через кото­рую устре­ми­лось все рим­ское вой­ско. Кар­фа­ге­няне сда­ли пред­ме­стье и лагерь у город­ских ворот и пору­чи­ли Гасдру­ба­лу глав­ное началь­ство над город­ским гар­ни­зо­ном, состо­яв­шим из 30 000 чело­век. Новый комен­дант про­явил свою энер­гию преж­де все­го в том, что при­ка­зал выве­сти на сте­ны всех взя­тых в плен рим­ских сол­дат, под­верг­нуть их жесто­ким истя­за­ни­ям и затем сбро­сить вниз на гла­зах у оса­жда­ю­щей армии. В ответ римляне поступили аналогичным образом с пленными карфагененами.

Сци­пи­он, запе­рев оса­жден­ных внут­ри горо­да, ста­рал­ся совер­шен­но отре­зать его от сооб­ще­ния с внеш­ним миром. Свою глав­ную квар­ти­ру он рас­по­ло­жил на пере­шей­ке, соеди­ня­ю­щем кар­фа­ген­ский полу­ост­ров с мате­ри­ком. Здесь, несмот­ря на неод­но­крат­ные попыт­ки кар­фа­ге­нян поме­шать его пред­при­я­тию, он постро­ил боль­шой укреп­лен­ный лагерь во всю шири­ну пере­шей­ка, совер­шен­но отре­зав­ший сооб­ще­ние с горо­дом со сто­ро­ны мате­ри­ка. Но в гавань все еще при­хо­ди­ли суда с про­до­воль­стви­ем: ладьи отваж­ных куп­цов устрем­ля­лись сюда в погоне за при­бы­лью, кораб­ли Вифия поль­зо­ва­лись каж­дым попут­ным вет­ром, чтобы достав­лять в Кар­фа­ген про­до­воль­ствие из горо­да Нефе­ри­са, нахо­див­ше­го­ся на бере­гу Тунис­ско­го зали­ва. Поэто­му хотя город­ское насе­ле­ние уже тер­пе­ло нуж­ду, гар­ни­зон полу­чал еще доста­точ­ное снаб­же­ние. Тогда Сци­пи­он решил соору­дить меж­ду зем­ля­ной косой и бере­гом зали­ва камен­ную пло­ти­ну шири­ной в 96 футов и таким обра­зом запе­реть вход в гавань. Это меро­при­я­тие сна­ча­ла вызва­ло насмеш­ки кар­фа­ге­нян, счи­тав­ших его неосу­ще­стви­мым. Но когда построй­ка пло­ти­ны подо­шла к кон­цу, для горо­да, каза­лось, не было боль­ше спа­се­ния. Когда рим­ляне закон­чи­ли пло­ти­ну, запи­рав­шую вход в гавань, вне­зап­но из той же гава­ни вышли в залив 50 кар­фа­ген­ских трех­па­луб­ных кораб­лей и мел­кие суда и лод­ки. Ока­за­лось, что пока рим­ляне заго­ра­жи­ва­ли ста­рый вход в гавань с южной сто­ро­ны, кар­фа­ге­няне про­ры­ли канал в восточ­ном направ­ле­нии и таким обра­зом созда­ли себе новый выход; его невоз­мож­но было запе­реть, так как в этом месте море слиш­ком глу­бо­ко. Если бы кар­фа­ге­няне вме­сто выво­да сво­е­го фло­та для пара­да немед­лен­но и со всей энер­ги­ей напа­ли на рим­ские кораб­ли, совер­шен­но непод­го­тов­лен­ные — с кораб­лей отча­сти были сня­ты сна­сти, — рим­ский флот был бы пол­но­стью уни­что­жен. Но они напа­ли на рим­лян лишь через три дня, когда враг встре­тил их в пол­ной бое­вой готов­но­сти. Сра­же­ние кон­чи­лось вни­чью; но на обрат­ном пути кар­фа­ген­ские кораб­ли сгру­ди­лись в узком про­хо­де у вхо­да, бла­го­да­ря чему фло­ту были при­чи­не­ны повре­жде­ния, рав­но­силь­ные пора­же­нию. Тогда Сци­пи­он повел наступ­ле­ние на внеш­нюю набе­реж­ную; она нахо­ди­лась вне город­ских стен и была сла­бо защи­ще­на толь­ко зем­ля­ным валом, воз­ве­ден­ным недав­но. Поста­вив осад­ные маши­ны на зем­ля­ной косе, рим­ляне без тру­да про­би­ли в валу брешь. Но кар­фа­ге­няне, перей­дя вброд мел­ко­вод­ный рукав зали­ва, с бес­при­мер­ным муже­ством напа­ли на осад­ные ору­дия и про­гна­ли обслу­жи­вав­ших их сол­дат. Рим­ляне отсту­па­ли в такой пани­ке, что Сци­пи­о­ну при­шлось дви­нуть про­тив бежав­ших свою кон­ни­цу. Осад­ные ору­дия рим­лян были раз­ру­ше­ны, кар­фа­ге­няне выиг­ра­ли, таким обра­зом, вре­мя и успе­ли заде­лать брешь. Одна­ко Сци­пи­он вос­ста­но­вил свои маши­ны и сна­ря­да­ми под­жег дере­вян­ные баш­ни про­тив­ни­ка. В резуль­та­те рим­ляне овла­де­ли набе­реж­ной, а вме­сте с нею и наруж­ной гава­нью. Здесь они соору­ди­ли вал, рав­ный по высо­те город­ской стене. Таким обра­зом, город ока­зал­ся, нако­нец, совер­шен­но запер­тым как со сто­ро­ны суши, так и со сто­ро­ны моря, так как во внут­рен­нюю гавань мож­но было про­ник­нуть толь­ко через наруж­ную. Чтобы пол­но­стью обес­пе­чить бло­ка­ду, Сци­пи­он при­ка­зал Гаю Лелию ата­ко­вать лагерь под Нефе­ри­сом, нахо­див­ший­ся теперь под коман­дой Дио­ге­на. С помо­щью удач­ной воен­ной хит­ро­сти лагерь был взят и мно­же­ство людей, нахо­див­ших­ся в нем, было частью пере­би­то, частью захва­че­но в плен. Меж­ду тем насту­пи­ла зима, и Сци­пи­он пре­кра­тил воен­ные дей­ствия, предо­ста­вив голо­ду и болез­ням довер­шить нача­тое им.

Взятие Карфагена

Роко­вые резуль­та­ты раз­ру­ши­тель­ной рабо­ты бичей гос­под­них ска­за­лись вес­ной 608 г. [146 г.], когда рим­ская армия пред­при­ня­ла реши­тель­ный штурм горо­да. Город был взят, но борь­ба дале­ко еще не окон­чи­лась. Рим­ляне овла­де­ли рын­ком, при­мы­кав­шим к малой гава­ни, и ста­ли мед­лен­но про­дви­гать­ся по трем узким ули­цам, соеди­няв­шим рыноч­ную пло­щадь с кре­по­стью. Им при­хо­ди­лось штур­мом брать один за дру­гим гро­мад­ные дома, дости­гав­шие высо­ты 6 эта­жей. Они уби­ва­ли всех, кто попа­дал­ся им под руку. Так про­шло шесть дней. Нако­нец, рим­ляне добра­лись до кру­той ска­лы кре­по­сти, в кото­рой укрыл­ся Гасдру­бал с остат­ка­ми сво­ей армии. Чтобы рас­ши­рить под­сту­пы к кре­по­сти, Сци­пи­он при­ка­зал под­жечь взя­тые с боя ули­цы и дома и очи­стить ули­цы от мусо­ра. При этом погиб­ло мно­же­ство небое­спо­соб­но­го насе­ле­ния, укрыв­ше­го­ся в домах. Тогда, нако­нец, послед­ние кар­фа­ге­няне, ску­чив­ши­е­ся в кре­по­сти, ста­ли про­сить о поща­де. Им было обе­ща­но лишь сохра­нить жизнь; перед побе­ди­те­лем пред­ста­ли 30 000 муж­чин и 25 000 жен­щин, — это не состав­ля­ло и деся­той доли преж­не­го насе­ле­ния горо­да. Толь­ко 900 рим­ских пере­беж­чи­ков и Гасдру­бал с женой и детьми укры­лись в хра­ме Эскулапа и держали там оборону: для дезер­ти­ров и для пала­ча рим­ских плен­ных не мог­ло быть поща­ды. Гасдрубал постыдно покинул верных сподвижников и семейство. Он побоялся смерти, тайно ушел из храма и упал на колени перед победителем, умоляя о пощаде. Покинутые им воины зажгли храм и нашли себе смерть в пламени. Когда жена Гасдру­ба­ла уви­де­ла мужа у ног Сци­пи­о­на, она прокляла мужа, столк­ну­ла в огонь сво­их сыно­вей, а затем сама бро­си­лась в пла­мя.

Борь­ба была кон­че­на. В лаге­ре и в Риме цари­ло бур­ное лико­ва­ние. Плен­ни­ки боль­шей частью были про­да­ны в раб­ство, неко­то­рые погиб­ли в тюрь­ме. Самые знат­ные — Вифий и Гасдру­бал — были в каче­стве государ­ствен­ных плен­ни­ков интер­ни­ро­ва­ны в Ита­лию. Все дви­жи­мое иму­ще­ство, за исклю­че­ни­ем золо­та, сереб­ра и даров, пожерт­во­ван­ных в хра­мы, было отда­но на раз­граб­ле­ние сол­да­там. Из сокро­вищ хра­ма сици­лий­ским горо­дам была воз­вра­ще­на добы­ча, выве­зен­ная в Кар­фа­ген во вре­мя его могу­ще­ства. Напри­мер, жите­ли Акра­ган­та полу­чи­ли обрат­но мед­но­го быка тира­на Фала­ри­да. Осталь­ное доста­лось рим­ско­му госу­дар­ству.

Разрушение Карфагена

Одна­ко, бо́льшая часть горо­да была еще цела. По-види­мо­му, Сци­пи­он хотел сохра­нить ее; по край­ней мере он отпра­вил сена­ту по это­му пово­ду спе­ци­аль­ный запрос. Но все было напрас­но. Десять сенаторов привезли Сципиону приказание воплотить в жизнь главную цель Третьей Пунической войны – уничтожить ненавистный город Сенат при­ка­зывал глав­но­ко­ман­ду­ю­ще­му срав­нять с зем­лей город Кар­фа­ген, пред­ме­стье Мага­лию и все горо­да, до послед­ней мину­ты сто­яв­шие на сто­роне Кар­фа­ге­на; чтобы поло­жить конец даже юри­ди­че­ско­му суще­ство­ва­нию горо­да, сенат рас­по­ря­дил­ся прой­ти плу­гом по всей зани­ма­е­мой им тер­ри­то­рии и пре­дать это место веч­но­му про­кля­тью, дабы на нем нико­гда не появи­лись ни дома, ни паш­ни. По старинному обычаю, Сципион воззвал к богам Карфагена, прося их покинуть побежденную страну и поселиться в Риме.Сем­на­дцать дней пыла­ли раз­ва­ли­ны. Раскопки обнаружили остат­ки кар­фа­ген­ской сте­ны зава­лен­ны­ми сло­ем пеп­ла тол­щи­ной в 4—5 футов; в этом слое были най­де­ны обуг­лив­ши­е­ся кус­ки дере­ва, облом­ки желе­за и мета­тель­ные ядра. На месте, где на протяжении пяти веков рабо­та­ли и тор­го­ва­ли тру­до­лю­би­вые фини­ки­яне, рим­ские рабы ста­ли теперь пасти ста­да сво­их дале­ких гос­под. Сципион, смотревший с своим учителем и другом Полибием на погибель Карфагена, плакал от сострадания и, думая о непрочности земного могущества, он произнес слова из Гомера: «Придет день, когда погибнет священный Илион, и Приам, и народ храброго царя». В судьбе Карфагена он видел предвестие участи, какая некогда постигнет и его родной город.

Итоги

Рим­ля­нам оста­ва­лось теперь орга­ни­зо­вать управ­ле­ние стра­ной. Преж­ний обы­чай — пере­да­вать заво­е­ван­ные замор­ские стра­ны во вла­де­ние союз­ни­кам — боль­ше не был в ходу. Миципса и его бра­тья сохра­ни­ли в основ­ном свои преж­ние вла­де­ния с добав­ле­ни­ем земель по Баг­ра­ду и в Эмпо­рии, ото­бран­ных ими у Кар­фа­ге­на. Издав­на леле­ян­ная ими меч­та сде­лать Кар­фа­ген сво­ей сто­ли­цей руши­лась теперь навсе­гда. За нуми­дий­ца­ми оста­лось то, чем они уже вла­де­ли. Одна­ко тща­тель­ное уста­нов­ле­ние гра­ни­цы меж­ду рим­ской про­вин­ци­ей и окру­жав­шим ее с трех сто­рон Нуми­дий­ским цар­ством сви­де­тель­ство­ва­ло о том, что рим­ляне ни в коем слу­чае не потер­пят в сво­их вла­де­ни­ях того, что они допус­ка­ли по отно­ше­нию к Кар­фа­ге­ну. Назва­ние новой про­вин­ции — Афри­ка, — по-види­мо­му, ука­зы­ва­ло на то, что рим­ляне отнюдь не счи­та­ют толь­ко что уста­нов­лен­ные гра­ни­цы окон­ча­тель­ны­ми. Управ­ле­ние новой про­вин­ци­ей было пере­да­но рим­ско­му намест­ни­ку с рези­ден­ци­ей в Ути­ке. В посто­ян­ной охране гра­ниц новой про­вин­ции не было надоб­но­сти, так как союз­ное Нуми­дий­ское цар­ство всю­ду отде­ля­ло ее от пле­мен пусты­ни. Те общи­ны, кото­рые с нача­ла вой­ны сто­я­ли на сто­роне рим­лян, — это были толь­ко при­мор­ские горо­да: Ути­ка, Гад­ру­мет, Малый Леп­тис, Тапс, Ахул­ла, Уза­лис, а внут­ри стра­ны город Тев­да­лис, — сохра­ни­ли свои зем­ли и полу­чи­ли пра­ва сво­бод­ных горо­дов. Те же пра­ва полу­чи­ла и вновь осно­ван­ная город­ская общи­на, состав­лен­ная из пере­беж­чи­ков. Зем­ли горо­да Кар­фа­ге­на, за исклю­че­ни­ем участ­ка, пода­рен­но­го Ути­ке, рав­но как зем­ли осталь­ных раз­ру­шен­ных горо­дов, пере­шли в соб­ствен­ность рим­ско­го госу­дар­ства и отныне сда­ва­лись в арен­ду. Осталь­ные горо­да тоже лиши­лись юри­ди­че­ски сво­ей земель­ной соб­ствен­но­сти и сво­их город­ских сво­бод. Одна­ко вре­мен­но, впредь до даль­ней­ше­го рас­по­ря­же­ния, рим­ское пра­ви­тель­ство оста­ви­ло им их паш­ни и их преж­ние учре­жде­ния. За поль­зо­ва­ние зем­лей, став­шей отныне соб­ствен­но­стью Рима, они долж­ны были еже­год­но упла­чи­вать Риму раз навсе­гда уста­нов­лен­ную подать (stipendium). От раз­ру­ше­ния само­го круп­но­го тор­го­во­го горо­да на всем Запа­де боль­ше всех выиг­ра­ли рим­ские куп­цы. Как толь­ко Кар­фа­ген был обра­щен в прах, они тол­па­ми устре­ми­лись в Ути­ку и ста­ли отту­да экс­плу­а­ти­ро­вать не толь­ко рим­скую про­вин­цию, но и недо­ступ­ные для них до тех пор обла­сти нуми­дий­цев и гету­лов. Утика скоро сделалась одним из главных центров торговли, соперницею Родоса и Александрии.

Спустя столетие с начала Первой войны с Карфагеном, Рим из небольшого государства срединной Италии превратился в крупнейшую державу Средиземноморья. Судьбы соседей, союзников и врагов отныне решались в Вечном городе. Железная поступь римских легионов возвеcтила наступление нового порядка - PaxRomana.